За эти дни его тело изрядно ослабло: стоять на ногах становилось все тяжелее. Поэтому он просто сидел на куртке, которую успел набросить на плечи в тот день, и опирался на кирпичную стену, которая стала казаться чересчур влажной. Николай слышал, как на улице два дня лил дождь, словно небо оплакивало отцовские грехи и желало того же, что и он сам: свободы. Это слово стало для него несбыточной мечтой, ведь недостаточно было освободиться от отцовских оков, просто покинув этот треклятый погреб. Цепи были гораздо прочнее.
Николай уже не верил ни во что. Да и как можно надеяться на лучшее, когда собственный отец путем лишения свободы и шантажа пытался заставить его делать то, чего он вовсе не желал? За эти дни Александр Юрьевич ни разу не поинтересовался его состоянием. Он приходил лишь пару раз для того, чтобы получить желанный ответ. Коля по-прежнему отказывался, и за неповиновение Александр Юрьевич лишил сына пищи и питья.
Николай привык к этой жестокости с самого детства. Точнее, с момента, когда не стало матери. Коля до сих пор смутно помнил тот день, так как был слишком мал. В его памяти всплывали лишь короткие вспышки секундных моментов. Много милицейских машин. Гул сирены скорой помощи. Черный мешок. Полноценная картина того вечера никак не складывалась в его голове. Он помнил лишь напуганное лицо Александра Юрьевича и слезы, заполонившие его глаза. С того вечера их жизнь можно было поделить на «до» и «после». «До» – счастливая, полная любви и изобилия. И «после» – жестокая и гнусная, наполненная шантажом и укорами. Смерть Веты Литвиновой сильно изменила отца, который с каждым днем становился угрюмее, холоднее и безразличнее к родному сыну.
Коля зажмурился, пытаясь избавиться от болезненных воспоминаний, и стал жадно глотать воздух. Он ощущал, как каждый вздох дается все тяжелее, как рассудок мутнеет и как ужасно кружится голова. Но изо всех сил он старался держаться и не потерять сознание. Стирая черные джинсы о бетон, он подполз на коленях к двери и, кое-как сжав пальцы в кулак, принялся стучать по ней. Удары выходили слабыми и едва уловимыми. Надежда быть услышанным стремилась к нулю. Но он не переставал стучать. Что-то подсказывало ему, что отец, несмотря на свою свирепость, придет спросить его о принятом решении.
Интуиция Колю не подвела: он услышал, как отцовские стопы с нажимом шагают по лестнице, ведущей в погреб. Откашлявшись, Николай еще раз постучал в дверь, выжав из себя последние силы.
– Выпусти, – на последнем издыхании сказал Коля.
– Ты наконец-то принял верное решение? – ухмыльнувшись, поинтересовался Литвинов-старший. Его не заботило ничего, кроме предстоящего тендера и победы, которую он должен был одержать.
– Выпусти, и я расскажу, – слова прозвучали с некой мольбой.
Александр Юрьевич медленно вставил ключ в замочную скважину и сделал пару оборотов. Сосновая дверь распахнулась – и Николай, подпирающий ее, повалился на бок, щекой коснувшись порожка. Его глаза были устремлены на мыски отцовских туфель. Литвинов-старший даже не намеревался подать Коле руку, чтобы помочь встать. Он лишь сделал два шага назад, отдалившись от сына, и продолжил смотреть на него.
– Скажи мне то, что я хочу услышать, иначе я буду думать, что отпер эту дверь зря, – холодно сказал Александр Юрьевич. Истощенное тело сына его не волновало.
Николай приподнялся, опершись ладонями о пол, и, вздохнув, взглянул на отца. Он пытался найти в его надменном лице хоть каплю сожаления и сострадания, однако ничего не обнаружил. Набрав в легкие воздуха, он выдал то, что так нужно было его отцу:
– Да.
– Что это значит? За эти дни ты разучился ясно выражаться?
Говорить было тяжело, но какая Литвинову-старшему была разница.
– Твоя взяла… – Пауза. – Я… Я помогу тебе выиграть тендер взамен на то, что потом ты оставишь меня в покое навсегда.
Александр Юрьевич присел на корточки и протянул Николаю руку.
– Договорились. – Крепкое рукопожатие закрепило новое соглашение.
Литвинов-старший убрал руку и, приподнявшись, развернулся. Николай так и остался сидеть на бетоне, глядя на то, как тень отца отдаляется от него. Если ради дальнейшей свободы ему нужно участвовать в грязных делах отца, то он готов, лишь бы тонкий лучик света не переставал мерцать в конце длинного тоннеля. Он будет делать все, что нужно, лишь бы цепи не сковывали его тело, лишь бы колодки не сдавливали шею еще сильнее.
Он оперся на дверь и попытался встать. Удача улыбнулась ему только с третьей попытки. Кое-как он доковылял до лестницы, ведущей на улицу. Свет ударил в глаза, отчего зрение рассеялось, и картинка стала нечеткой. Коля остановился и заморгал. Торопиться нельзя: нужно, чтобы глаза привыкли к дневному свету. Да и ослабленное тело не позволяло резких движений.
