В ту ночь над Карпатами висела луна, круглая и тяжёлая, словно серебряное блюдо, отлитое древним мастером. Воздух был напоен ароматом хвои, а в кронах вековых буков шептался ветер, рассказывая сказки о временах, когда боги ходили по земле.
В деревне Врати ночь была не тишиной, а приглушённым гулом – будто лес, обступивший деревню частоколом елей, пережёвывал тьму, давясь жилами забытых троп. Узкие улочки, вымощенные плиткой, отшлифованной столетиями, извивались между домами, словно древние ручьи, помнившие ещё языческие капища. Лука шёл по мостовой, и его тень, искорёженная светом фонаря у кузницы, ползла вперёд, как побитая собака, припадая к земле в каждом тёмном углу. В кармане тяжёлого тулупа жгло холодное горлышко склянки с зельем «Совиный взор» – он выпаривал его три лунных цикла, тайком собирая росу с могильных камней всю прошлую осень, пока деревня спала, и только совы кружили над старыми кладбищами.
Дом Элины стоял на краю, где крыши уже не цеплялись за низкое зимнее небо, а кланялись земле. Лука постучал костяшками в ставень, за которым мерцал огонёк – не свечи, а электрической лампы, но деревня всё ещё делала вид, что не верит в её существование.
– Это я, – прошептал он, и ставень дрогнул, будто вздохнул.
Девушка открыла дверь, завернувшись в шаль с узорами, которые её бабка называла «петлями опоясывания» – защитой от духов, умеющих читать мысли. Её волосы пахли дымом печи и полынью, но глаза были холоднее замёрзшего ручья. На улице стояла всё ещё морозная мартовская ночь и она почти сразу поёжилась.
– Ты с ума сошёл? – Элина не шагнула на порог, но и его не приглашала. Не хотела, чтобы он переступал через незримую черту. – Сейчас ночь, когда Дремучий стонет в овраге…
– Я иду за Колокольчиком, – перебил Лука, выдергивая из-за пазухи карту, испещрённую значками, похожими на шрамы. – Вчера в чащобе видел следы: копыта, но между ними – трещины, будто земля плакала.
Она рассмеялась – звуком, похожим на звон разбитого стекла.
– Следы? – Элина схватила его за запястье. – Это лес тебя зовёт. Ты же слышал, как старики шептались на прошлой вечёре: «Колокольчик зовёт тех, кто сам себе враг».
Лука высвободился, жестом указав на мешок за спиной: склянки звякнули, как монетки в мешке у сборщика податей.
– Твои старики боятся собственной тени, – и добавил с вызовом. – Я не они. Я найду косулю, сорву с её шеи колокольчик и тогда…
– Тогда твой хладный труп найдут в лесу, обмотанный корнями… если найдут вообще! – она перекрыла ему дорогу, распахнув шаль. В складках ткани мелькнуло серебро кинжала – не украшения, а оружия, призванного охранять дочь старшего рода от бед. – Ты думаешь, я не знаю, что тебя гложет? Сейчас ты не доказываешь силу – ты бежишь от страха, что ты никто.
– Пойми же ты, Колокольчик исполнит любое желание. Стоит только захотеть и мы будем вместе!..
– Но, Лука…
Он отступил, наткнувшись на плетёный забор, где летом обычно сушились пучки чеснока – не от вампиров, но от сглаза. Сейчас забор был лыс и одинок, как и сам Лука. Он сгрёб горсть снега с жерди, растёр, будто хотел остудить горящие от её слов ладони.
– Чего ты боишься больше: что я сгину в чащобе или что отец позволит нам быть вместе, если я вынесу колокольчик?
Элина замерла, не смогла сказать, что Лука не прав.
Где-то за спиной у Луки заскрипела ветвь. Кто-то незримый приближался. Лука нырнул в тень разлапистого дуба, пережидая, пока прохожий скроется в темноте ночи.
Когда же Элина всё-таки сказала: «Возвращайся» – её голос дрогнул, выдав то, что пряталось за гневом – «Или… не возвращайся вообще».
Но он уже шёл прочь, не оборачиваясь.
Над головой загрохотал колокол церкви Святой Параскевы – три удара, хотя полночь давно миновала. Элина окрестилась, бормоча молитву, которой не учили в часовне. Лука же ускорил шаг. Пусть колокол воет. Завтра он заставит его звонить торжествующе.
А в лесу, куда он вошёл, сбивая ветки посохом, кто-то засмеялся – звуком, похожим на бряцание колокольчика.
Лука шагал уверенно, как шагают те, кто не ожидает ловушки. Карта в его руках шелестела пергаментом, пропитанным дымом чертополоха – так, чтобы линии, начертанные кровью летучей мыши, светились под луной. Он сверялся с ней каждые десять шагов, тыча посохом в землю, будто вбивал гвозди в гроб собственных сомнений. На стволах деревьев он делал зарубки, чтобы вернуться потом обратно – когда дело будет сделано. Следы косули, те самые «плачущие трещины», петляли меж корней, словно нить, вытягиваемая из старой раны.
Лес сначала подыгрывал. Берёзы стояли стройными свечами, осины шептались на языке, который Лука учился понимать с детства: «Справа ручей, слева – овраг, где спит Дремучий». Он достал склянку «Совиного взора» – жидкость мерцала, как масло на поверхности чёрного зеркала. Глоток обжёг горло, и мир распался на оттенки серого, где каждое движение листвы стало ясным, как строки в книге.
И «Совиный взор» показал ему незримое, сокрытое от простого человеческого глаза.