Воздух вокруг стоял густой, не по-мартовски сырой, а луна, прежде ясная, теперь пряталась за рваными тучами, будто её разрезали на лоскуты для погребального савана. И тишина стояла такая, что в склянки закатывай. Лука посмотрел на карту и линии на ней стали расплываться, сворачиваться в узлы. Он расстегнул тулуп и прижал лист к груди, словно пытался биением сердца успокоить.
Некоторое время он так и шёл по угрюмому серому лесу, пока на одном из стволов вяза не заметил…
«Не может быть» – подумал Лука, прикоснувшись к зарубке. Его собственной. Он прошёл ещё немного, а на следующем стволе увидел на коре шрам в форме глаза, из которого сочилась смола, густая и тёмная, как закипающее проклятие.
Он попытался вернуться к ручью, но вода, прежде звонкая, теперь текла беззвучно, увлекая за собой отражение Луки – искажённое, с глубокими чёрными пятнами под глазами, точно у мертвеца. Ветви смыкались над головой, сплетаясь в решётку. Даже зелье ночного зрения не помогало: тени стали плотными, как шерсть невидимого зверя.
И тогда он услышал.
Сначала – как звон комариного крыла. Потом – как стук иглы о лёд. Лука замер, чувствуя, как волосы на затылке впиваются в кожу, словно тонкие шипы. Колокольчик. Звук обвил его, просочился сквозь толстый тулуп, коснулся рёбер. Лука повернул голову налево – звон возник справа. Шагнул вперёд – эхо отозвалось сзади, будто кто-то дышал ему в шею.
– Не ты меня нашёл, – прошипел Лука, сжимая посох, на котором вдруг выступили капли смолы, липкие и тёплые, как кровь. – Это я пришёл за тобой.
Он рванул вперёд… и словно шагнул из зимы в весну. Ноги увязли в подушке из прошлогодней хвои, пахнущей гниющей плотью. Колокольчик звал теперь громче, мелодия ввинчивалась в виски, выбивая ритм: беги-беги-беги. Лука споткнулся о камень, покрытый мхом – тот отвалился, обнажив под собой череп с рогами. Не косули. Человеческий.
Звон оборвался.
Тишина ударила, как пощёчина. Лука поднялся, вытирая ладонью грязь с лица, и увидел – впереди, меж деревьев, освещённую полной луной поляну. На ней стояла косуля. Нет, не стояла – парила: копыта не касались земли, а шерсть переливалась, словно её ткали из лунных бликов. На шее – колокольчик, размером с напёрсток, но его звон теперь молчал.
– Я… – Лука протянул руку, но существо метнулось в сторону, и лес сомкнулся за ним.
Он скинул тулуп и побежал за косулей, не замечая, что оставил карту на земле, что зелья в мешке бьются в такт его сердцу. Но чем дольше он бежал, тем дальше была косуля. Лес будто растягивался, отдаляя Луку от заветной цели. Он бежал, пока внезапно не упёрся в стену из камней – древний курган, поросший бурьяном, возник из воздуха. На вершине, в кольце из грибов-поганок, висел в воздухе колокольчик. Тот самый.
Лука не без труда взобрался на курган, скользя по покатым камням. Колокольчик висел в воздухе, ожидая его прикосновения. Лука потянулся, недоверчиво дотронулся двумя пальцами. Металл был холоднее льда, но внутри что-то пульсировало. Он сжал его в кулаке – и в этот миг колокольчик зазвенел так, что слёзы брызнули из глаз.
Звук пронёсся по лесу, сдирая кору с деревьев, вздыбливая землю. Лука упал на колени, прикрыв уши, но звон проникал сквозь кисти, выкрикивая его имя – не то, что дала мать, верующая во Христа, а иное, тайное, о котором он боялся даже думать, чтобы темные духи леса не узнали о нём.
– Довольно! – закричал он, и эхо вернулось смехом.
Когда всё стихло, Лука открыл глаза. Курган колыхался в воздухе, точно призрак. Колокольчик всё ещё сжимала его ладонь, но теперь к нему была привязана красная лента – точь-в-точь как те, что Элина вплетала в волосы на празднике Параскевы.
Ветер донёс голос:
– Ты ошибся дверью, мальчик.
Он обернулся. За спиной, прислонившись к сосне, стояла старуха в платье из мха. Её глаза были закрыты, но Лука знал – она видит.
– Мать – сыра земля… – прошептал он, вспомнив рассказы не то о древней богине плодородия, не то о проклятой ведьме.
– Живые так любят играть в игры мертвых, – она щёлкнула языком, и колокольчик в руке Луки вдруг стал тяжёлым, как сердце. – Брось и беги. Пока можешь.
– Я не могу! Я должен вернуться домой с колокольчиком в руках, – простонал Лука.
– Тебе придётся заплатить дорогую цену, мальчик, – сказала Мокша. Она вскинул рукой, и чёрная нить простёрлась от неё к затянутой в хвою земле.
Медленно из чёрного грунта, выламывая запястья, выбрался первый оборотень. Его шкуру покрывали символами, которые Лука видел на стенах церкви – только здесь они выглядели как язвы.
Колокольчик зазвенел снова. На этот раз – в такт его страху.
Оборотень взмахнул перед собой когтистой лапой, похожей на кривой серп, и провёл ей по стволу сосны. Древесина взвыла, как живая, а из раны хлынула смола – чёрная, густая, пахнущая прокисшей капустой. Лука отпрянул, судорожно сжимая колокольчик. Металл жёг ладонь, но отпустить его значило признать поражение. Он не мог вернуться к Элине опозоренным.