В России тем временем в декабре тысяча девятьсот девяносто первого года осуществилась смена власти, и президента Горбачева заменил Борис Ельцин. В стране произошли немыслимые перемены. СССР как таковой распался, и все его шестнадцать республик были объявлены независимыми государствами, одним из которых стала Российская Федерация. КПСС перестала руководить страной, и в Россию потянулись эмигранты. Некоторые насовсем, большинство же – в гости. О том, чтобы вернуться насовсем, у нас не было и речи. Но даже и в гости мы решились поехать только в сентябре девяносто третьего. Перед поездкой я связался с Ильей и попросил его раздобыть для меня телефон Стаса Румянцева. Сообщать ему о своем приезде я не стал, решив сделать ему сюрприз. Весь долгий перелет мы старались читать, смотреть кино, но ничего не помогало: нервничали мы оба невероятно. И не только перед встречей с близкими, но и перед встречей с Ленинградом, вернее, теперь уже Санкт-Петербургом, который мы оба безумно любили. У меня навсегда запечатлелся в памяти наш последний вечер в городе. Купив в дорогу несколько блоков с болгарскими сигаретами, мы стояли на углу Невского и Садовой. Шел крупный снег, тускло мерцали уличные фонари, торопились немногочисленные прохожие, как один, одетые в мрачные зимние пальто. Мы смотрели на Гостиный двор, абсолютно уверенные в том, что никогда его больше не увидим… Когда самолет пошел на посадку, Валя, не отрывая взгляда от иллюминатора, вцепилась в мою руку. В аэропорту нас встречали Илюша Штемлер, Варвара Георгиевна с Валиной сестрой Любашей и братом Вали Витей, который был явно подшофе. Илюша был на своем «Москвиче» и посадил в него нас с Валей и Варвару Георгиевну. Остальные взяли такси. Штемлер продолжал жить в своей квартире на Московском шоссе, где-то в получасе езды от аэропорта. Жить мы должны были у него, а сам он на это время собирался переехать на дачу в Доме творчества писателей в пригороде Санкт-Петербурга Комарово. Оставив всех в квартире, он взял меня и повел в недавно открытый около его дома универсам. Илюша купил шесть сосисок (по сосиске на каждого), две помидорины и буханку хлеба. Доллары свои я еще не разменял, и платил Илюша. Он всегда был человеком щедрым и, будучи очень популярным писателем, жил на широкую ногу. И то, как скудно он отоварился сейчас в универсаме, говорило о том, что все его благополучие осталось в прошлом. Перекусив и выпив рюмку водки, Илюша предложил не засиживаться, потому что ему еще надо будет ехать в Комарово. Для Любаши с Витей мы вызвали такси. Когда они уехали, мы, взяв с собой чемодан с подарками, сели в машину к Штемлеру и поехали на Пороховые. Выехав на Московский проспект, мы повернули направо и через минуту проехали мимо дома на Галстяна, где мы жили с Валей до переезда на Петроградскую. Валя, сидевшая на заднем сиденье с мамой, протянула руку и сжала мое плечо. Я обернулся и увидел в ее глазах слезы. Все, что мы проезжали по Московскому, было до боли знакомо. Мелькнуло ателье на углу Кузнецовской, где я работал с Рафиком. Проезжая мимо пункта обмена валюты, я попросил Илюшу остановиться. Я поменял свою первую тысячу долларов, и мы поехали дальше. Дорога на Пороховые проходила через окраины города, которые за это время изменились до неузнаваемости. И, как мне показалось, в лучшую сторону. Повсюду не виданные раньше рекламы, следовавшие буквально один за другим магазины, кафе, рестораны. Прохожие на тротуарах были ярко одеты. Мы ехали в потоке машин. Конечно, не в таком, как в Нью-Йорке, но несравненно больше, чем было в наше время.
– Ты знаешь, что у нас в стране бардак? – вдруг спросил Илюша.
– Нет, – ответил я. – Но как-то не похоже, – указал я рукой на улицу.