– Это все остатки с барского стола. У нас в России всегда начинают за здравие, а кончают за упокой. Горбачева тоже только на пару лет хватило. Ну сделал он гласность. И что? Масса на эту гласность плевать хотела. А экономика на хер! И народ разорился. Горби деньги еще решил поменять. Объявил об этом за пару дней и дал народу время на обмен только три дня. И не больше тысячи рублей на человека. Представляешь, что в сберкассах творилось… Ельцин тоже вроде лихо начал. Коммунистов власти лишил и нерушимый СССР развалил. Все государственные предприятия начали закрываться, и на владения ими стали продаваться ваучеры. Как ты думаешь, кто ими сразу завладел? Конечно, директора заводов. Сразу стали полноправными владельцами. И первое, что они стали делать, – это увольнять. Вскоре произошел уже полный крах экономики. Предприятия начали закрываться, а люди лишаться работы. Армия, больницы, школы продолжали принадлежать государству. Но денег у него кот наплакал, а значит и зарплату платить нечем. И пенсию, кстати, тоже. Как мне, например. Каждый месяц нам говорят, что в следующем месяце обязательно заплатим. Но ты ж понимаешь. Вот и получается: в магазинах все есть, но цены заоблачные, а денег-то нет. Книги мои не покупают. Театры и кино – в жопе. Вот такие у нас дела, – закончил Илюша свой монолог и, улыбнувшись, посмотрел на меня. Улыбка у него получилась довольно печальная. Не зная, что ответить, я так же кисло улыбнулся в ответ. Когда мы подъехали к дому на Пороховых, у Вали опять увлажнились глаза. Здесь прошли ее детство и юность. Сославшись на дальнюю дорогу в Комарово, Штемлер не стал выходить из машины. Дверь в квартиру нам открыла молодая женщина с очень милым лицом и добрыми глазами.
– Здравствуйте, – сказала она, протягивая руку. – Я Вера. Проходите.
– Моя жена, – уточнил Витя.
Валя обняла и поцеловала ее. За спиной Веры, сгорая от любопытства, стояла очаровательная девчушка лет десяти в очках. За ней стоял худенький мальчик, тоже в очках и примерно того же возраста.
– Это Катюша, наша дочка, – представила ее Вера.
Катя, приняв это за сигнал, бросилась к Вале и прижалась к ней.
– А это Илюша, мой сын, – сказала Любаша.
Илюша подошел к нам и протянул руку.
– А где Герман? – спросила Валя.
– Позже подойдет, – ответила Любаша.
В квартире ничего не изменилось. Было так же скромно и уютно. Валя, оглядываясь по сторонам, с теплотой дотрагивалась до каких-то вещей, вызвавших у нее приятные воспоминания. В большой комнате обеденный стол ломился от еды.
– Давайте за стол. Вы же голодные, – сказала Вера.
– Безумно! Но сначала подарки, – ответила Валя и положила чемодан на диван.
Первыми она передала подарки детям. Вещи для Катеньки она не только покупала в магазине, но и привезла кое-какую одежду, которую раньше носила Маша. Все вещи были из хороших магазинов и в прекрасном состоянии, и у Вали просто не поднималась рука их выбросить. В их числе был ярко розовый плащ, который мы купили Машеньке во Франции, и который, когда она его носила, привлекал к себе внимание прохожих. Катенька сразу его на себя надела и бросилась смотреться в зеркало. Илюшенька прикладывал к себе джинсы, которых у него никогда не было. Валя стала передавать подарки для Веры, которая, смущенно улыбаясь, с благодарностью их принимала.
– Ой, извините, – вдруг воскликнула она, – мне надо срочно на кухню. Иначе у меня манты переварятся.
Пока она возилась с мантами, в кухню ворвалась Катенька.
– Смотри мама! Тете Наде тоже перепало, – закричала она, показывая Вере пачку с колготками.
Манты, которые я раньше никогда не пробовал, оказались похожими на огромные пельмени и безумно вкусными. Вообще, вся закуска на столе была очень вкусная. Вера оказалась искусной поварихой. А вот Витя оказался большим любителем выпить. Он уже в аэропорту встречал нас хорошо поддавшим, а сейчас, не дожидаясь других, пил рюмку за рюмкой. Скоро он так напился, что постоянно встревал в разговор, причем говорил очень громко и с трудом. Я видел, что и Варваре Георгиевне и Вере было перед нами стыдно. Но когда Катенька тихо попросила его перестать пить, я не выдержал.
– Послушай, Витя, – прервал я его. – Тебе, видно, безразлично мнение твоей сестры, которая не видела тебя много лет. Но здесь сидит твоя семья. Твоя жена, маленькая дочка. Как ты можешь так напиваться перед ними? Ты что, алкоголик?
В комнате повисла тишина. Все смотрели прямо перед собой, и только Катенька испуганно повернула голову к папе.
– Да ладно… – наконец произнес Витя и вернул на стол наполненную рюмку. Выглядел он при этом как побитая собака. Мне вдруг стало его жалко и даже стыдно за устроенную мной сцену. Потом мне стало стыдно вдвойне. Когда мы закончили есть и женщины начали убирать со стола, Витя предложил пойти на балкон покурить. Балкон был во второй маленькой комнате, где стоял раскладной диван, а перед ним – большой комод. На комоде, около маленького телевизора, лежали две большие стопки художественных альбомов. Одна была о великих художниках, другая – о самых значительных музеях мира.