– Попей, парень. Поможет.
Он покосился на нее. С тех пор, как в новостях заговорили о тоннеле, пивную наводнили журналисты и любопытствующие, которые постоянно отвлекали Агату от дел.
Очередное последствие его эгоизма.
– Простите, – промямлил Ули, и барменша смягчилась.
Она достала из-под стойки два пакетика арахиса и положила их рядом со стаканами.
– За счет заведения. Я же знаю, что ты лишь пытался спасти свою девушку.
– И смотрите, куда меня это привело. – Ули запихнул орешки в карман.
Взяв со стойки стаканы и стараясь не расплескать воду, он обернулся и заметил, что в кабинку к Инге подсел еще кое-кто.
Ули пронзило чувство вины, и он замедлил шаг. Он не разговаривал с Вольфом с той злосчастной ночи, но знал: пока сам он зализывает раны, друг всячески пытается настроить общественность в пользу Юргена и Сигрид. В восточногерманской прессе их заклеймили как врагов народа, но Вольф старался повысить их авторитет на Западе и в других странах, признать их национальными героями: организовал вахту с зажженными свечами возле Бранденбургских ворот и постоянно рассказывал журналистам о самоотверженности Юргена и жертвенности Сигрид. Он выбил семье Юргена квартиру в Западном Берлине и подучил их объяснить репортерам, какой добрый и сострадательный человек их сын.
Ули же все это время не делал абсолютно ничего, только жалел себя.
Он дошел до кабинки, положил очки на стол и сел на свое место, а Вольф без всяких предисловий придвинул к нему свежий выпуск «Бильд», открытый на странице с несколькими фотографиями с похорон сержанта Шпрангера.
Ули передернуло. На развороте красовался парадный снимок парня в форме, молодого и решительного, и хотя фото было черно-белым, Ули невольно вспомнил, как ярко блестели карие глаза пограничника.
В затопившем Ули море жалости к себе вдруг вспыхнула искорка гнева.
– И… и что, Вольф? Хочешь, чтобы мне было еще паршивее?
Вольф, как и остальные ребята, ходил сам не свой, его красивое лицо осунулось от недосыпа и страданий. Запавшие щеки заросли щетиной, темные глаза щурились, а губы кривились в презрительной усмешке.
– Никого не узнаёшь?
Ули нахмурился, а сидевшая рядом Инге напряглась.
Вольф ткнул пальцем в маленький снимок, прилагавшийся к статье: на нем стояли две женщины в черном, которых поддерживал под руки высокий светловолосый мужчина, смутно знакомый.
– Не хочешь объяснить, почему брат Лизы пришел на похороны парня, которого мы убили? – прошипел Вольф. – Или тебя просветить?
– Не может быть. – Ули показалось, что стол куда-то уплывает, и он вцепился в край, не в силах поверить глазам. – Нет, это какая-то ошибка.
– Ошибка? – повысил голос друг, и на него стали коситься выпивохи. – Брат Лизы – агент Штази. Это она тебя предала! Предала нас всех!
К горлу Ули подкатила желчь, но он сглотнул ее, пытаясь разобрать лица на фотографиях: вот Пауль стоит между женой и матерью Шпрангера, а вот идет рядом с Эрихом Хонеккером вслед за солдатами, несущими гроб.
– Может… может, она не знала, что Пауль один из них. Вполне могла не знать. Мы столько раз с ней говорили… – начала Инге, но Вольф так сурово зыркнул на нее, что она притихла.
– Ты выложила ей всю информацию, – прорычал он. – Она единственная знала, где вход в тоннель, и единственная же там не появилась… Господи боже, мы тут ишачили как проклятые, а она, поди, над нами ухохатывалась. Вы доверяли Лизе – мы все доверяли, – а теперь из-за нее погиб человек! – Он вскочил из-за стола, в хриплом голосе прорезалась скорбь: – Юрген в тюрьме, и я не знаю, увижу ли его еще когда-нибудь, и все из-за этой… этой мрази!
Ули тоже взвился с места. Он не помнил, как ударил Вольфа, не помнил ничего, кроме клокочущей в груди ярости, но когда пелена с глаз спала, друг уже лежал на полу, Инге визжала рядом, а Ули хотелось только одного: чтобы все это закончилось, чтобы исчезли боль, смятение, бешенство…
Чужие сильные руки схватили его сзади, вызвав новый взрыв боли в плече, а потом завсегдатаи пивной вышвырнули парня на улицу, и он ничком рухнул на асфальт.
Ули застонал от боли, прижимая руку к плечу, а дверь в паб снова открылась. Раздались тяжелые шаги Вольфа, и на лицо Ули приземлился плевок.
«Я заслужил», – подумал Ули. Он услышал, как друг уходит в ночь, открыл глаза и уставился в темное небо высоко над головой. Неподалеку мерцал фонарь, напрочь лишая парня всякого шанса увидеть звезды, – но к чему ему сегодня звезды?
Дверь опять скрипнула, и в поле зрения показалась Инге с влажным полотенцем в руке.
– Ты как?
Ули сел, и Инге наклонилась к нему; туман в голове у обоих уже заметно рассеялся. Подруга взяла Ули за подбородок, обтерла ему щеку полотенцем и провела рукой по шее к раненому плечу, убеждаясь, что повязка, которую с таким трудом наложили врачи, никуда не делась.
– Не слушай Вольфа, – произнесла Инге, смахивая мелкие камушки и песок с разбитого локтя Ули. – Он просто переживает за Юргена.
– И не зря. – Ули и без обвинений Вольфа знал, что друг прав. Он снял очки и потер ладонями глаза, из последних сил стараясь унять слезы. – Как она могла так со мной поступить?
