На Рейнсбергерштрассе толпились журналисты с камерами, толкались, стараясь выбрать лучший ракурс для съемок маленькой сцены, установленной возле пятьдесят шестого дома. Со свежей побелкой и покрашенными в зеленый стенами, оттеняющими гипсовую лепнину, здание теперь смотрелось даже наряднее, чем в те времена, когда Лиза здесь жила. Впрочем, подумалось ей, к похоронам и надо наводить везде порядок. На сцене стояла скромная трибуна, утопающая в цветах: огромные корзины, маленькие букетики, завернутые в целлофан; пышные венки из лилий и роз заказало правительство, а более простенькие композиции несли сами жители Восточного Берлина – люди покупали их в знак сострадания и солидарности с молодым парнем, которого сегодня оплакивали.
Или, по крайней мере, партия хотела изобразить, что все именно так.
Лиза покосилась на громадную фотографию: полотно, растянутое между окнами третьего и четвертого этажей, легонько покачивалось на летнем ветерке. Сержант Уве Шпрангер, блондин с совсем детским лицом, полными губами и одухотворенными глазами, после службы в армии, наверное, мог бы стать учителем или философом.
Но теперь этого не случится. Лиза скользнула взглядом по накрытому флагом гробу возле трибуны, осмотрела выстроившихся по обе стороны от сцены пограничников из отряда, где служил Шпрангер, а затем заметила двух женщин под черными вуалями, стоящих рука об руку подле покойного. При виде них Лизу обуяла паника, и она склонила голову, надеясь, что собравшиеся решат, будто она скорбит по погибшему солдату. На самом же деле ей было невыносимо смотреть на мать и беременную жену Шпрангера и знать, что они страдают из-за нее.
Анна в черном платье толкнула Лизу в бок и прошептала:
– Начинается.
Та вскинула голову и увидела, как на трибуну поднимается генеральный секретарь ГДР Эрих Хонеккер.
Невысокий, но широкоплечий, с тяжелыми очками в черной оправе и седеющими волосами, он выглядел человеком, который с удовольствием улыбался бы, сложись его жизнь по-другому. Однако сейчас на лице руководителя государства читалось суровое выражение, которое в свете недавних событий стало еще суровее; он вцепился руками в края трибуны, обвел взором собравшуюся толпу, подождал, пока журналисты пощелкают вспышками, и начал речь:
– Сегодня страшный день для нашей страны: мы вынуждены проститься с доблестным защитником родины. Уве Шпрангер был одним из многих избранных сынов нашей державы, кто охранял социалистический мироуклад от тех, кто пытался его разрушить. – Он прервался, чтобы поправить на носу очки, и заговорил с еще большим пылом: – Шпрангер жил идеалами партии и народа и погиб, защищая эти идеалы.
Стоящая позади Хонеккера мать солдата протяжно завыла. Из длинной шеренги партийцев и пограничников по другую сторону гроба выскочил Пауль, чтобы утешить женщину, неловко обнял ее и достал из нагрудного кармана темного пиджака платочек.
У Лизы живот свело от вида брата, играющего роль понимающего друга, и матери Шпрангера, горюющей по погибшему сыну. В толпе репортеров то и дело мелькали вспышки фотоаппаратов, чтобы запечатлеть душещипательную картину скорби; интересно, знают ли журналисты, что именно Пауль послал Уве Шпрангера в тот подвал? Вряд ли, но, когда завтра фотографии брата, утешающего семью убитого, попадут и в восточные, и в западные газеты, Ули, разумеется, решит, что именно Лиза и выдала Штази детали операции.
Лиза крепко сжала губы, борясь со слезами, которые грозили пролиться бурным потоком и перерасти в истерику. В тот страшный день Пауль сдержал обещание: Лиза подписала документ, поэтому ей ничего не сделали и даже к суду не привлекли за сговор с подпольщиками, которые во время облавы убили Уве Шпрангера. Однако брат устроил ей другое наказание: потребовал, чтобы Лиза пришла на похороны и послушала вой женщин, которых лишила любимого мужа и сына.
Хонеккер закончил речь и ушел с трибуны, горестно склонив голову, а почетный караул пограничников взялся за ручки гроба и приподнял его со сцены. С противоположного конца улицы детский хор в пионерских галстуках запел гимн, и гроб с телом Шпрангера понесли через молчаливое море людей прочь.
Видел ли Ули церемонию из окна квартиры на Бернауэрштрассе?
Лиза не находила в себе сил поднять голову и взглянуть.
Когда скорбящие спустились со сцены, толпа тоже начала редеть: кто-то шел следом за гробом Уве Шпрангера, но большинство вернулось на заводы и фабрики, откуда их отпустили на несколько часов ради похорон.
Лиза наклонилась снять коляску Руди с тормоза, а выпрямившись, наткнулась взглядом на Анну, которая смотрела на нее с материнской заботой в глазах.
– Какая трагедия, совсем ведь молодой… – Она взяла золовку под руку и притянула поближе. – И все же смельчак… Его мать, наверное, очень им гордится.
У Лизы ком встал в горле, и она не нашлась с ответом. Что именно брат рассказал жене о вечере, когда планировался побег?
Но если судить по тому, как Пауль, оказывается, умеет хранить секреты, скорее всего, дома он и словом ни о чем не обмолвился.
