Они проезжали облицованные камушками дома и старомодные магазины, и Инге невольно удивлялась, что боялась сюда заглядывать. Пейзаж был таким знакомым и таким привычным: женщины выгуливали собак на точно таких же мощеных улочках, как и на Западе, мужчины спешили навстречу своим подругам через такие же площади. Разве что валюта ходила другая и униформа отличалась, но, на несведущий глаз Инге, здесь раскинулась все та же Германия, где остались явные приметы общего прошлого.
Возможно, когда-нибудь страна вновь объединится.
Трамвай подкатил к конечной, и Инге вслед за Лизой выбралась на залитую теплым солнечным светом улицу. Вместе с ними из вагона вышло еще несколько человек, и все они отправились по своим делам, а Инге заметила, как через дорогу кто-то машет Лизе рукой.
Она подтолкнула подругу в ту сторону, и они замерли у края проезжей части в ожидании, пока их пропустят.
– Лиза, – прошептала Инге, – ты не говорила, что у тебя брат тако-о-ой красавчик!
– А зачем? – усмехнулась та. – Подруги сами мне постоянно об этом талдычат.
Они перешли дорогу, и у Инге сладко затрепетало сердце. Хоть брат с сестрой и отличались заметным сходством, Пауль вдобавок выглядел мужественно и утонченно: высокий широкоплечий блондин с орлиным носом и ласковыми карими глазами с опущенными вниз внешними уголками.
Он заключил сестру в объятия, а потом обворожительно улыбнулся Инге.
– Меня зовут Пауль, – представился он и протянул ей теплую ладонь. – Рад знакомству.
– Инге, – ответила девушка.
Пауль взял чемоданы подруг и убрал их в багажник заведенного «трабанта».
– Поехали?
Дача представляла собой маленький домик с грубо обтесанными балками на крошечной кухоньке и разнокалиберными окошками, которые выходили в милый садик, утопающий в цвету. Инге показалось, что это место отражает характер самой Лизы и ее поведение в университете – такое же расслабленное и в меру скромное.
Пауль донес чемоданы до двух одинаковых кроватей, примостившихся под чердаком.
– Папа спит на диване, – пояснила Лиза, когда брат взгромоздил багаж прямо на койку. – Он сейчас у друзей, так что встретимся с ним позже.
– А кто ласточек рисовал? – полюбопытствовала Инге, с восхищением глядя на выписанных чьей-то рукой птичек, украшающих стропила.
– Вроде Хайди. Или нет, Пауль? – замялась подруга. – Может, Фрида?
– Твоя бывшая? – игриво уточнила Инге.
Пауль с наигранной свирепостью зыркнул на сестру, но в его ответе не было и капли злости:
– Хайди – талантливая художница.
– Девушки Пауля частенько оставляют здесь память о себе, – пояснила Лиза, глянув на Инге через плечо, а Пауль, покраснев, выскочил в сад. – Чтобы мой братец пригласил их еще разок.
Инге отметила, что Бауэры общаются очень непринужденно и подтрунивают друг над другом, частенько намекая на понятные только им обоим воспоминания. Нечасто брату и сестре искренне нравится проводить время вместе.
Инге невольно ощутила укол тоски. У нее, единственного ребенка в семье, никогда не было настолько близкого человека, чтобы ее с ним связывала целая жизнь.
Ужин тем вечером решили устроить под открытым небом; между высокими грядками умостили огромный скрипучий стол, на котором выстроились большие тарелки с маринованными овощами и жареной свининой. Лицо сидящего напротив Пауля оттеняли разномастные свечи, натыканные среди полевых цветов, которые Инге поручили собрать и поставить в стеклянные банки; а из открытого окна домика лилась музыка.
Сидящий во главе стола Рудольф, отец Лизы, поднял бокал
– Мы очень рады, что ты к нам приехала. Лиза много о тебе рассказывала. Приятно, что она нашла в университете настоящую подругу.
– Мне тоже, – отозвалась Инге и с благодарностью посмотрела на Лизу. – Она была первой, с кем я познакомилась в Берлине, и ни с кем другим у меня не сложилось таких хороших отношений.
– За самых умных в универе, – предложила тост Лиза, и Инге тоже подняла бокал.
– Почему ты приехала именно в Западный Берлин? – поинтересовался Рудольф, глотнув шампанского.
Инге заколебалась. Как рассказать им, этим социалистам, сидящим с ней за одним столом, о том, как ее воспитывали? Она представила просторные комнаты своего детства, тихие конюшни, портреты в резных рамах, откуда предки неодобрительно наблюдали, как она носится по коридорам, где полагалось степенно ходить; длинные дубовые столы, а на них – горы серебряной посуды и приборов, отполированные руками невидимых слуг.
– Я выросла… не совсем в тех условиях, в каких живу сейчас, – призналась она, тщательно подбирая слова. – Мои родители не одобряют некоторых моих решений.
По лицу Рудольфа она догадалась, что Лизе такие семейные баталии вести не доводилось.
– Как это?
– Они против того, чтобы я училась на врача.
Бауэры притихли, и Инге уловила в их молчании недоверие.
– Они… против? – переспросил Пауль.
