Паралич у людей наступает по разным причинам, но, судя по тому, какими выросли младшие Бауэры, Инге сделала вывод, что Рудольф не всегда был прикован к коляске.
– Как это случилось?
– На войне, – пояснил Пауль, сделал большой глоток из фляжки и положил ее на колени. – Он делал пациенту операцию на желчном пузыре, и в больницу попала бомба. Спасатели только через несколько дней нашли папу под завалами… он оказался одним из очень немногих выживших.
Пауль снова передал Инге фляжку. Впечатленная этой жуткой историей, девушка жаждала новых подробностей. Швеция сохранила нейтральный статус, а потому избежала многих ужасов войны, – не всех, но многих. Переехав в Берлин, Инге почти постоянно радовалась тому, как ей повезло расти, не видя всяких зверств и не сталкиваясь с совершившими их соседями, друзьями и даже собственными родственниками.
Однако ее семья проявляла такое равнодушие к страданиям жертв войны, что Инге почему-то ощущала себя виноватой.
– Мне очень жаль.
– Ага… что ж, – Пауль уперся локтями в колени, и его мускулистая спина в темноте показалась округлой скалой, – ему повезло. А вот с мамой случилось кое-что похуже.
Инге не хотела спрашивать, но Пауль явно желал поделиться, поэтому она протянула ему фляжку и приготовилась слушать.
– Знаешь, нас же всех в конце войны… призывали. Даже детей. – Он опустил взгляд, поигрывая с крышечкой фляги. – Когда Берлин пал, я… мне дали ружье. Мне и другим пацанам, моим ровесникам. Нам сказали, что мы последний рубеж обороны: мы и дедули-ополченцы. Нас тогда учили… сколько?.. Наверное, уже несколько лет учили заряжать автомат, и мне велели готовить патроны для мальчишки постарше, который умел стрелять.
Он склонил голову, а Инге произвела в уме нехитрые подсчеты. Пауль был всего на несколько лет старше их с Лизой. В те времена ему едва стукнуло девять или десять.
– Когда пацана-автоматчика застрелили, помню, старшина поставил меня на его место. Войска наступали, и я… по-моему, я даже никуда и не целился, не вымерял расстояние. Просто зажмуривался и жал на спусковой крючок.
Он закрыл глаза, погрузившись в воспоминания, и Инге задумалась, сколько лет он держал все эти переживания внутри и говорил ли о них раньше хоть с кем-нибудь.
Впрочем, почти каждый немец его возраста мог рассказать примерно такую же историю.
– Наконец патроны кончились, и нам велели… велели расходиться по домам. Стало ясно, что мы проиграли. Мимо нас проезжали русские танки, которые даже не останавливались, чтобы выстрелить по нам. Но улицы кишели солдатами, всюду что-то горело, рушилось, бомбы взрывались… Мой старшина взял с тела первого попавшегося трупа пистолет и всучил мне. Велел идти домой и защищать родных.
Инге живо представила себе мальчишку в рубашке цвета хаки, и этот образ вызывал глубокую беспросветную тоску.
– Как бы то ни было, я… я опоздал, – снова вздохнул Пауль. – Когда я пришел домой, туда уже нагрянули солдаты.
Он не вдавался в подробности, но Инге и без них поняла достаточно. У него на лице читалось, что тогда произошло.
– После того случая Лиза целый год не разговаривала, – продолжил Пауль. – Даже когда папа возвращался домой из больницы. Она стала… пустой оболочкой самой себя. А когда наконец снова заговорила, то сказала, что не помнит ничего из того кошмара – провал, амнезия, вроде того. Но она молчала целый год. – Он прислонился затылком к забору. – Ей было всего пять лет.
В пять лет пережить такой ужас. Инге вернула Паулю уже почти пустую фляжку, сожалея о собственном ребячливом эгоизме за ужином, когда она жаловалась на семейное богатство и вынужденную помолвку. Разве любые проблемы ее рафинированной жизни могут сравниться с тем, через что прошли Лиза и Пауль?
– Ну да ладно, она все равно толком не знает, что тогда случилось, и никогда не узнает. По крайней мере, от меня. – Пауль выпрямился, и в его голосе пробились жесткие нотки, каких Инге раньше не слышала. – В тот день я пообещал себе, что никому не позволю обидеть сестренку. – Он мрачно опустил взгляд. – Я держу свое слово, насколько могу. И продолжу оберегать Лизу до самой своей смерти.
Инге никогда еще не слышала таких горьких и трогательных историй: детская клятва, данная в самые мрачные, трагические времена.
Она положила ладонь на руку Пауля, и тот вздрогнул, будто уже напрочь забыл о гостье.
– Ты несправедлив к себе, – мягко заметила Инге. – Ты не сможешь защитить сестру от всего. Никто не в силах нести такой груз ответственности.
– Я могу уберечь ее почти от всего. – Пауль мрачно уставился в темноту. – От всего худшего, что есть в мире.
