– Именно так. – Инге мрачно улыбнулась подруге, понимая, какой нелепой ее история кажется в этом теплом семейном кругу. – Я происхожу из древнего шведского рода. Большое наследство и все такое… Мои родители считают, что лучшее занятие для женщины – продолжить род.
– То есть… – Рудольф отодвинул бокал.
– Они настаивали, чтобы я вышла за парня из соседнего поместья, – пояснила девушка. – Все складывалось лучше некуда. Он единственный ребенок, я единственный ребенок… И, надо отдать ему должное, Свен ничего мне плохого не сделал. Мы дружили, по-настоящему дружили, но мне хотелось совсем другого. Когда я сказала родителям, что мечтаю учиться на медика, они, увы, встретили эту идею в штыки.
Она помнила скандал, который разразился перед ее отъездом из фамильной усадьбы: как рыдала мать, как кричал отец. Родители ждали, что она пойдет проторенной дорожкой, выйдет замуж ради связей и денег, а не по любви, как и они сами в молодости – послушные отпрыски знатных семей под гнетом ожиданий родичей и нужд поместья. Однако Инге даже в детстве понимала, что цена такой жизни слишком высока: мать все чаще полагалась на валиум, а отец не выпускал из рук бутылку спиртного.
– Когда я была маленькой, мы проводили лето в Европе, и я помню, что меня поразило, сколько там нищих, – продолжила Инге. – Я не могла взять в толк, почему у нас так много всего, а у них – так мало. Мне хотелось посвятить свою жизнь тому, чтобы помогать людям, а не сидеть сиднем в огромном особняке и покрываться плесенью. Вот я и решила стать врачом.
– Scheisse, – выдохнул Пауль после долгой паузы. – А ты точно не социалистка? По-моему, тебе место здесь, в Восточной Германии.
– Нет, я не настолько идейная, – скептически усмехнулась Инге, – но моих родителей послушать, так я и вовсе коммунистка.
Рудольф потянулся через стол и ласково похлопал Инге по руке.
– А мы в семье ценим амбициозных женщин, – заявил он, и от проявления такой отеческой теплоты у Инге потеплело на душе. – Поэтому я и обрадовался, что Лизу приняли в Свободный университет.
– Она могла пойти и в университет Гумбольдта, – начал было Пауль, но Лиза бросила на него испепеляющий взгляд, и брат мигом пошел на попятную. – Впрочем, Западный Берлин – это тоже неплохо, – заметил он, – ведь иначе мы не познакомились бы с тобой.
Инге никак не удавалось заснуть: она слышала, как посапывает на чердаке Пауль, и ей в голову лезло слишком много непрошеных мыслей. Наконец она сбросила одеяло и на цыпочках вышла в сад, захватив заодно и вязаный плед, чтобы не замерзнуть.
Если ей не спится, хоть на звезды посмотрит.
Она опустилась на скамейку возле забора, между двух высоких грядок, и запрокинула голову, глядя на ночное небо. Здесь, в сумрачных пригородах, звезд горело видимо-невидимо, не то что в Берлине, и Инге только сейчас поняла, как соскучилась по ним за долгие месяцы учебы. У нее появилось ощущение, что она внезапно воссоединилась со старыми друзьями: вот Зимняя Дорога [30], растянувшаяся сливочным кремом по темному небу, а вот грациозно изогнувшаяся Большая Медведица.
Дверь скрипнула, и Инге оглянулась на домик и поплотнее завернулась в одеяло, наблюдая, как к ее скамейке неторопливо бредет высокая тень Пауля.
Он сел рядом с Инге, достал из кармана пачку сигарет и протянул ей, но она отказалась от этого молчаливого предложения.
– Не спится?
– Ага.
Из другого кармана он вынул фляжку и открутил крышечку.
– Не хочешь выпить?
– Почему бы и нет.
Они посидели какое-то время в тишине, передавая друг другу фляжку. Вот оно: тот самый момент, когда они с Паулем во тьме ночной признались бы в любви и поцеловались бы под луной. Окажись они в дамском романе, то, окутанные мраком, объявили бы друг другу о своих нежных чувствах, и Инге влилась бы в маленькую счастливую семью Бауэров и отныне проводила бы все выходные здесь, вместе с ними.
Сколько подруг Лизы пали жертвами тех же сладких фантазий?
– Можно вопрос?
– Конечно. – Пауль дал ей фляжку.
– Почему Лиза не рассказала мне про вашего отца?
Краем глаза она увидела, как Пауль удивленно покосился на нее, и поняла, что он ожидал другого вопроса.
– А что она должна была рассказать?
– Ну… я про его состояние. – Инге отдала ему фляжку обратно. – Лиза не говорила, что он колясочник.
– Пожалуй, мы с ней не считаем, что это нужно афишировать, – ответил он, сделав глоток.
Инге примирительно пожала плечами и перевела взгляд на высокие грядки: их подняли на достаточное расстояние от земли, чтобы Рудольф мог заниматься огородом без посторонней помощи. Такие же ровненькие, прямоугольные, как и сам дом, – Инге догадалась, что сколотил их Пауль.
Еще одно очко в его пользу.
– Я вас понимаю, – ответила Инге. – С такими детьми ему, наверное, гораздо легче живется.
Пауль помолчал мгновение, и в наступившей тишине особенно отчетливо затрещали цикады на деревьях.
– Я благодарен за каждый день, проведенный с ним, – наконец признался Пауль. – И с ним, и с Лизой.
