Семь лет брака. «Вернее, уже восемь», – поправил себя Ули. Он измерял годы семейной жизни тем, как росла и вытягивалась их дочь Гретхен, уже такая психологически зрелая, каким он сам себя никогда не чувствовал. На мгновение мелькнула мысль о старшем сыне, Руди. Ему уже почти десять. Каким мальчиком он стал?
Ули круто свернул к Хальберштадтерштрассе, коротенькой улочке в спальном районе, где они с Инге жили с самой свадьбы: взяли в новостройке квартиру с дубовыми полами и широкими окнами.
Инге понимала нежелание мужа оставаться на Бернауэрштрассе и не задавала никаких вопросов. Однако он так и не набрался сил продать ту квартиру, поэтому сдавал ее, надеясь, что когда-нибудь туда переедет Гретхен и построит счастливую жизнь, разогнав жуткие призраки прошлого.
Ули полез в карман за ключами и машинально поздоровался с мужчиной в инвалидной коляске, который ждал кого-то у крыльца.
– Ули Нойман? – Морщинистое лицо старика озарилось улыбкой. – Точно. Так и думал, что это ты.
– Герр… герр Бауэр? – Отец Лизы заметно высох и поседел, но Ули безошибочно его узнал. – Что вы здесь делаете?
– Пожалуй, нам лучше обсудить это за бокальчиком вина, молодой человек. – Рудольф кивнул на бутылку, которую Ули держал в руке.
Ули устроил отца Лизы за пустым столиком на террасе ближайшего ресторана, а сам зашел внутрь, чтобы заказать напитки. Он не решился пригласить Рудольфа к себе домой – не столько из-за Инге, сколько из-за Гретхен, которая могла начать задавать вопросы, на которые Ули пока был не готов ответить.
Стоя в очереди к кассе, он обернулся через плечо: на улице широкие листья каштанов бросали на лицо старика причудливые тени, из-за чего отец Лизы казался лишь плодом воображения.
Надо же, Рудольф Бауэр здесь. После подписания Соглашения о транзитном сообщении между ГДР и ФРГ в 1971 году ездить из Восточного Берлина в Западный и обратно стало чуточку легче, особенно для пенсионеров: им теперь разрешили свободно путешествовать в западную часть города, однако трудоспособным восточным немцам это по-прежнему запрещалось, за очень редкими исключениями. Ули прекрасно знал, почему ГДР не возражает против того, чтобы старики посмотрели мир: если они сбегут, государству не придется кормить лишние рты.
Но это не объясняло самого главного. Зачем Рудольфу понадобился Ули?
Он вернулся к столику, неся бутылку вина и ведерко со льдом, а Рудольф выпрямил спину, чтобы прочитать этикетку.
– Шабли, – одобрительно кивнул он. – А я-то думал, ты больше по пиву.
К пиву Ули не притрагивался с той самой ночи, когда очнулся лежащим на мостовой возле
– Разонравилось.
– Ты волосы отпустил, – заметил Рудольф, разглядывая Ули, пока тот разливал вино. – И бороду. Тебе идет.
– Старшие ребята на работе считают, что я выгляжу как коренной житель Сан-Франциско, – поделился Ули и смущенно потер подбородок с коротко подстриженной щетиной.
– Как хиппи из телевизора, – рассмеялся собеседник. – Но я надеюсь, что тебе удалось добиться в жизни большего, чем всяким молодым туристам, которые приезжают в нашу часть города. Вечно распинаются про мир во всем мире, а сами и пальцем не пошевелят, чтобы хоть что-то предпринять. – Он поднял бокал в вежливом приветствии, сделал глоток и закрыл глаза, смакуя букет. – Блаженство, – заключил Рудольф. – Я уже одиннадцать лет не был в Западном Берлине, но ради такого вина не грех и приехать. У нас продается только грузинское, и хотя за долгие годы я успел попробовать приличное саперави, ничто не сравнится с хорошим французским винтажным купажом. – Он открыл глаза. – Когда мне дали визу, я решил устроить себе небольшую экскурсию. Съездить к призракам прошлого, пройтись по закоулкам памяти, так сказать, – улыбнулся он. – Представь мое удивление, когда я поймал себя на том, что ищу в телефонной книге твое имя.
– Я удивлен не меньше. – Ули отставил бокал. – Почему вы хотели поговорить со мной, герр Бауэр?
– Пожалуйста, зови меня Рудольфом. – Старик положил широкие ладони на стол; правая привычно подрагивала. – В конце концов, не так давно мы чуть не породнились.
– Целая вечность прошла.
– Вот поживешь с мое, и десятилетия начнут проноситься в мгновение ока, – серьезно возразил Рудольф. – Я приехал поговорить о Лизе. Впрочем, уверен, ты и сам догадался.
– А при чем тут она? – Ули впился глазами в ближайший к их столику каштан.
– Та… та история с тоннелем, – замялся Рудольф. – Лиза слала тебе письма, пыталась объяснить, но я… – Он осекся и внимательно посмотрел на Ули. – Тебе пришло хоть одно? А то она толком и не знает, ведь ты ни разу не ответил.
Ули вздрогнул. Ему было по-прежнему неприятно думать о Лизе: о боли, которую она причинила, о ее предательстве и своих страданиях, о своей упрямой любви к ней – все это сплелось у него в голове в тугой клубок.
– Пару писем я получил, – признал он. – Но я не вижу смысла опять мусолить эту тему.
– Может, и вправду не стоит.
