Улица была пуста, значит, квартал перекрыли. Знают ли они, кто именно был в конспиративной квартире и что их было двое? Если проследили только за Виталием, есть шанс, что про Горюнова не знают. И все-таки, куда бежать?
Петр пересек узкую дорогу без машин и мотоциклов. Словно все вымерли. Напротив тесный проход между домами, меньше метра. В него не хотелось забираться, неизвестно, что ждет с противоположного выхода из этой узкости. Знать бы, что он не засветился на входе в конспиративную квартиру, тогда можно изобразить случайного прохожего.
Сомнения разрешились сами собой, когда ему в ногу что-то ударило, да с такой силой, что Петра даже слегка подразвернуло. Голень вспыхнула болью. Горюнов, не раздумывая, юркнул в проход между домами. Здесь снайпер, который его подранил, в него хотя бы не попадет снова, но сообщит о нем по рации.
Горюнов заметил, что в узкий проход выходит несколько дверей. Одна из них оказалась открытой. Петр очутился в темноте лестницы. Быстро задрал брючину и на ощупь исследовал рану. Сквозная. Он отыскал выходное отверстие. В кармане ветровки все еще лежал тонкий шарф, купленный вчера на базаре. Горюнов быстро затянул им рану. Руки стали липкими от крови. Здесь в темном коридоре сильно пахло мусором и кровью.
Горюнов, прихрамывая, стал пробираться наверх. Он предпочитал не думать, что попал в ловушку. Дверь на одной из лестничных клеток приоткрылась. Оттуда испуганно выглядывал старик-афганец, услышавший шаги Петра на лестнице. Горюнов мог затолкнуть старика в квартиру и спрятаться там сам. Но он не знал, сколько людей еще в квартире, и догадывался, что не найдя раненного снайпером человека, спецназовцы пройдут по квартирам в поисках беглеца.
— За мной гонятся американцы, — только и сказал Петр по-таджикски, памятуя, как это было в Ираке, в Багдаде. Там в подобных случаях местные открывали двери своих домов и квартир. Не стал исключением и этот морщинистый, как горные афганские ущелья, старик. Он махнул рукой, пропуская Горюнова внутрь.
— Талиб? — с подозрением спросил он.
— Нет, я просто шел мимо, меня подстрелил снайпер. У них тут какая-то облава. Схватят, а потом не докажешь, что ты прохожий.
— Ты, прохожий, говоришь с арабским акцентом, — прищурился дед темными коричневыми усталыми от жизни, но все-таки любопытными и ироничными глазами. — Куда ранило-то? — Он уже заметил кровь на брючине и на руках. Из дверного проема, ведущего в комнату и отгороженного бамбуковой шуршащей занавеской, тянуло сквозняком, запахами плова и хлеба, штору раздвигали пальчики с наманикюренными ногтями и посверкивали озорные глаза. Внучка, наверное. Девчонка лет двенадцати. Дед махнул на нее газетой, которую держал в руке. — Принеси брюки отца, — велел он ей. — Ты не сможешь идти по улице в окровавленной одежде, тебя сразу схватят.
— Вы оптимист, — сказал Горюнов, прислонившись к стене и чувствуя, как подкруживается голова и чуть дрожат руки от всплеска адреналина в крови. — У вас тут есть выход?
— У нас есть подпол. Мой сын прятался тут, когда у власти были талибы и они устраивали регулярные облавы. Наш дом с большим подвалом. Окна с другой стороны дома выходят прямо на дорогу, как будто там первый этаж. А тут подвал почти в полный рост. Через него можно пройти по подвалам соседних домов вдоль улицы и выйти к каналу. Погоди.
Старик достал из широких бордовых шаровар мобильный телефон, и Петр сразу подумал, что афганец его сейчас заложит полиции. Но тот спросил у какого-то Халика, что он видит в окно, нет ли поблизости американцев. Слушал, что отвечал Халик, кивал. В какой-то момент встревоженно глянул на Петра.
— Халик сказал, что у канала за его домом нет ни полиции, ни американцев. Зато в бинокль, выше по улице, он видит убитого человека в серой ветровке. Тот лежит ничком.
Лицо Горюнова, мрачное, теперь закаменело. Он спросил почти ровным голосом:
— Халик уверен, что мужчина мертв?
— Из-под него натекло много крови. Он не двигается. Военные подходили к нему, пнули по ноге и оставили так лежать. Ты знаешь этого человека?
Горюнов покачал головой.
— Я могу помыть руки и умыться, уважаемый? Брюки у меня теперь целые, а руки в крови… Наверное, этот несчастный, как и я, попал под пули снайпера. Ему повезло меньше, чем мне.
Он зашел в крошечную ванную комнату, напомнившую тверскую хрущевку. Включил воду, зашипевшую в маленькой раковине, и зажмурился сильно-сильно. Так стоял мгновение, но надо было спешить. Он смыл кровь и, достав бумаги из кармана, написанные Хатимой, сложил их особым образом, чтобы при сгорании не дымили и сгорели без остатка. Он поджег все четыре угла, поставив бумаги в раковину, и пока смотрел на пламя несколько секунд, постарался взять себя в руки.
