— Сверху сзади нас атакуют два «мессера»! Гитлеровские летчики ударили с большой дистанции. Снаряды пролетали мимо. Но одна очередь угодила в левую консоль и сорвала обшивку. По «мессерам» вели интенсивный огонь и наши стрелки.
Стогниев дал моторам полные обороты, стараясь уйти от истребителей. Но сделать это не удавалось. Вражеский снаряд ударил в правую плоскость, прошел по касательной к верхней обшивке и задел бензиновый бак. Разлившееся горючее брызнуло на мотор. А в следующую секунду пламя охватило всю машину.
— Всем покинуть самолет! — приказал Стогниев.
Очутившись в воздухе, я раскрыл парашют и огляделся вокруг. Примерно в двухстах метрах от меня и на одной высоте качался радист Михаил Портной, он что-то кричал, размахивая руками. Выше нас и далеко в стороне опускался третий член экипажа. Четвертого парашютиста не было. А вокруг, словно осы, кружились вражеские истребители. Я бросил взгляд на землю. Севернее нас в солнечных лучах блестело озеро, а рядом как бы застыл в форме восклицательного знака столб черного дыма. «Наш самолет горит, кто-то там остался», — подумал я, и от этого защемило сердце.
«Мессершмитты» продолжали рыскать. Гитлеровцы теперь охотились за нами. Я захватил несколько строп, чтобы частично погасить парашют. Сразу увеличилась скорость спуска. Увлекшись, я не заметил, как приблизилась земля. Едва успел отпустить стропы, тут же с силой стукнулся о землю. Удар пришелся на правую ногу. Я почувствовал, как что-то хрустнуло в суставе. Вгорячах я вскочил, освободился от парашютных лямок и стал вправлять ногу. Но, к сожалению, ничего не получилось. Ко мне подбежал Михаил Портной.
— Что с вами, товарищ лейтенант? — с тревогой спросил он.
— Так, ничего, Миша, просто вывих, — попытался улыбнуться я. — Видишь? В авиации это называется неудачным приземлением.
Михаил осмотрел ногу и бодро произнес:
— Это, кажется, можно поправить. Как у нас на Полтавщине говорят: трошки потерпеть, и зараз все буде на мисти...
Михаил сел напротив меня, велел упереться девой ногой ему в живот. Правую он ухватил за ступню и стал с силой тянуть на себя. Вот он резко дернул и тут же повернул ступню влево. Что-то больно хрустнуло в суставе, и я сразу почувствовал облегчение.
— Ну вот, Алексей Иванович, малость нога поболит, а потом можно и гопака отстукивать.
— Нам с тобой, Миша, сейчас только и делать что плясать... А что ты кричал мне в воздухе?
— Хотел просить, чтобы после приземления подождал меня.
— Ты уверен, что Осокин покинул самолет?
— Да, отчетливо видел, как он махнул за мной в люк.
— Значит, в самолете остался командир. Погиб...
— Как жаль!.. Командира очень жаль, — печально сказал Портной и добавил: — Что же с нами будет теперь?
— Надо срочно выбираться отсюда, Миша. Тут, видимо, наши недалеко. Дня за три авось доберемся.
В копнах сена спрятали парашюты. Осмотрели местность. Вышли из низкорослого редкого кустарника на большое картофельное поле, за которым начиналось какое-то село.
— Надо зайти в крайний дом, переодеться, — предложил я.
— А вдруг тут немцы... — полушепотом проговорил Михаил.
— Да, здесь нам задерживаться нельзя. Плохо, что не нашли Осокина.
— А гитлеровцы могут нагрянуть в любую минуту, и тогда не миновать нам беды.
Мы подошли к крайнему дому. На крыльце стояли две женщины. Увидев нас, они замахали нам:
— Заходите, заходите, — заговорила та, что постарше, в платочке. — Мы видели, как ваш самолет горел, как вы опускались...
На вид ей было лет тридцать пять. Среднего роста, полная, с подвижным, выразительным лицом, она посадила нас у стола. Хозяйку звали Евдокией Васильевной, молодую — Тамарой.
— Какое это село? — спросил я.
— Велисто, Пречистенский район.
— Немцы здесь есть?
— Днем их нет, а вечером откуда-то приезжают. И как это фашистов сюда пропустили! — всхлипывая, говорила Евдокия Васильевна.
— Пропустили, но, надеемся, ненадолго, — ответил я и в свою очередь спросил: — Можно ли у вас переодеться во что-нибудь такое?..
Хозяйка осмотрела нас и, показывая на Михаила, ответила:
— Вот на него найдется, а на вас вряд ли. — Потом, встретившись взглядом с Тамарой, добавила: — Разве что у деда Михаила взять, только плоха та одежонка.
— А мне такую и надо, — обрадовался я. — Взамен пусть дед возьмет мой кожаный реглан, сапоги, куртку, брюки.
Мы были во второй комнате, когда услыхали скрип входной двери. Все испуганно переглянулись. Тамара выбежала посмотреть и тут же вернулась улыбающаяся. Следом за ней вошел мальчик лет четырнадцати.
— Это мой брат, — пояснила Тамара.
— Владимиров Ким, — подавая руку мне и Михаилу, отрекомендовался паренек.
Мы тоже назвали свои имена.
— Не поможешь ли, Ким, нам к своим выбраться?
— Это можно, — добродушно сказал он и, подумав, добавил: — Надо только все получше обдумать — здесь кругом немцы.
— Понятно, — ответил я. — А сейчас нам надо переодеться. Мы тут с хозяюшками все обговорили. Для Михаила они отыщут что-нибудь у себя, а для меня надо взять одежду у деда Михаила.
— Это мой дедушка — Кондратенков Михаил Григорьевич. Он в империалистическую и гражданскую воевал, — с гордостью сказал Ким.
