– «Правило 12 недель». Согласно ему, не рекомендуется сообщать о своей беременности до достижения 12-недельного срока.
– Почему?
– Первый триместр считается самым уязвимым, поэтому многие пары не спешат рассказывать о беременности, чтобы лишний раз не волноваться, если что-то пойдёт не так. К концу этого периода гормоны стабилизируются, а риск осложнений и выкидыша заметно снижается. Это время также помогает полностью прочувствовать и принять своё новое состояние. – Доктор Эдвардс тепло улыбнулся и развёл руками. – В любом случае, решать, когда делиться новостью – только вам. Ждать двенадцати недель совсем не обязательно, это даже не правило, а скорее суеверие. Но некоторым такие… ритуалы дают ощущение покоя и уверенности.
– Я люблю ритуалы, – тоже улыбнулась я, вспомнив всё, что раньше придумывала мама. Похоже, у нас в роду и правда были ведьмы. – Спасибо, доктор. Я подумаю об этом.
На следующий день анализ подтвердил беременность. И я расплакалась, потому что теперь сомнений не осталось. Внутри меня был ребёнок. Ребёнок Тео.
Я плакала от счастья, от шока, от непонимания, как на этом выжженном поле вдруг начала прорастать зелень. Потому что в хаос, где я больше не верила в свет, кто-то вложил искру. Жизнь, которую я считала уже невозможной взрастить, оказалась внутри меня.
Благодаря Тео.
Это было настоящее чудо, не иначе. Напоминание о любви, которую я пыталась похоронить под слоями боли, обиды, самозащиты. Но она всё равно нашла путь.
Чёртов Теодор Маршалл. Ты как знал, когда переводил мне свои грёбаные миллионы.
Но Тео подарил мне гораздо больше, чем миллионы – он подарил мне новый смысл. Новую жизнь.
И что же мне теперь делать?
2 февраля. Прошло два с половиной месяца, а если точнее – 79 дней с тех пор, как я последний раз воочию видел Ханну. И всё это время она была в моей голове, в снах, в каждой случайной мысли.
Я пытался жить дальше, но Ханна была как та самая песня, которая застревает в голове. Только вместо слов – её голос. Вместо мелодии – воспоминания.
После того звонка – того, где она узнала о переводе и пришла в ярость – мы не общались до самого Рождества. Первой не выдержала мама. Она позвонила Ханне, едва в Нью-Йорке наступило утро, просто чтобы пожелать счастливого Рождества. Они проговорили больше часа, и я до сих пор не знаю, о чём. Спрашивать не решился. Было это уважением к их разговору или обычным страхом услышать, что я там всё ещё ненавистная и запретная тема – не имеет значения. Но вскоре после этого звонка Ханна написала мне. Короткое, сдержанное поздравление. Но даже оно оказалось глотком воздуха – сигналом, что лёд между нами начал чуть-чуть трескаться.
1 января Ханна снова написала. Поздравила с Новым годом, спросила, как я и как там Бэтмен. Я отправил ей пару фото – пушистый засранец, как всегда, устроился на моих плечах, уверенный, что это его личная лежанка. В ответ Ханна засыпала меня смеющимися смайликами, а через несколько секунд прислала своё фото, на котором она обнимала мопса. Маленького, четырёхмесячного мопса по кличке Робин.
Я смотрел на её лицо и вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь, как дурак. Она была счастлива, и этого было достаточно, чтобы стать счастливым мне.
Всё это время я жил в Монако на огромной вилле, которую отец подарил своей матери – Элеоноре. Днём согласовывал дизайн-проекты по новым отелям, мотался в Париж, Берлин, Барселону и обратно. Иногда мне казалось, что я держусь только за счёт этой суеты. Работа не задаёт лишних вопросов – не спрашивает, почему ты не спишь по ночам, почему так сжимается сердце, когда смотришь на пустую половину кровати. Она просто грузит задачами: подпиши, согласуй, действуй. И я действовал, потому что только в движении ещё чувствовал, что живу.
Час в спортзале каждое утро и вечер.
Иногда я садился в машину, брал Бэтмена и уезжал в горы. Слушал старый рок по дороге, курил прямо в салоне, думал о Ханне. Что она делает? Где она? С кем? Смеётся ли? Забыла ли меня?
Я не писал ей первым и не звонил, чтобы не быть навязчивым. Чтобы она не думала, что я вновь контролирую её жизнь. Держал данное себе обещание дать ей пространство.
А ещё решил воспользоваться её язвительным советом пройти терапию в надежде, что мне это правда поможет.
Вместе с матерью мы посещали психолога. Она – два раза в неделю по будням, я – каждое воскресенье. Первые несколько сессий я больше молчал, чем говорил. Марта Росс – женщина средних лет, с кожей цвета тёмного шоколада и голосом, звучащим как блюз – терпеливо ждала.
А потом я вдруг поймал себя на том, что говорю. Обо всём наболевшем: отец, гнев, вина, Сара, Ханна…
На одной из сессий Марта спросила:
