– Тебя, – выдохнул он в мой рот. – Я вижу только тебя, Ханна, – и снова поцеловал с такой страстью, что закружилась голова. – Моя любимая маленькая Птичка, – простонал он и начал быстро и нещадно вбиваться в меня, вознося нас обоих на Олимп.
– Да, – всхлипнула я, впиваясь ногтями в его плечи. – Я твоя. А ты – мой?
– Твой. Уже давно только твой и всегда буду твоим. – Его сильная рука обхватила мою шею сзади, и Тео прижался лбом к моему лбу. – Я никогда не оставлю тебя, детка. Никогда тебя не предам. Клянусь.
Я улыбнулась, наслаждаясь нашей близостью и этими чудесными словами.
Я чувствовала себя счастливой и окрылённой, но стоило мне закрыть глаза, как счастье испарилось, будто его и не было. Перед взором возникло лицо Оскара, и в голове раздался его насмешливый, ядовитый голос:
Нет!
Я хотела распахнуть глаза, но не смогла. Веки будто слиплись, издеваясь надо мной, замуровывая меня в этой тьме. В груди словно сжался стальной обруч. Воздух исчез.
Паника захлестнула меня.
Появление Оскара именно сейчас, когда я позволила себе отпустить страхи и вновь полюбить, когда перестала просыпаться среди ночи в холодном поту, было дурным предзнаменованием.
Жизнь будто издевалась надо мной и намекала: счастье – это лишь передышка перед новым витком боли. Над моей головой будто завис топор, и я не знала, когда он рухнет.
Но было ясно одно: раз ДиЛаурентис снова объявился, скоро меня ждёт новая порция кошмаров.
Прошло два дня с того злосчастного вечера. Два дня с тех пор, как мы с Ханной признались друг другу в любви. Я должен был чувствовать себя счастливым. Разве не об этом я мечтал?
Но как радоваться, когда твоя любимая угасает на глазах, а ты не понимаешь почему? Вместо счастья внутри стремительно росло беспокойство, превращаясь в глухую, изматывающую тревогу.
Я настоял, чтобы Ханна жила со мной – и она согласилась. Точнее, просто молча кивнула, будто ей было совсем плевать на это. И с того момента почти не произнесла ни слова. Её взгляд стал таким пустым, словно её душа покинула тело, оставив мне лишь оболочку.
Ханна мало говорила, мало ела и постоянно витала в своих мыслях. Даже когда мы занимались любовью, казалось, она была где-то далеко, не здесь и не со мной. Я чувствовал себя беспомощным – словно пытался удержать песок в ладонях, но он неизбежно просачивался сквозь пальцы, полностью ускользая от меня.
Ханна могла сидеть в одной позе часами: глаза не мигая смотрят в одну точку, а если я трогаю её за руку, она вздрагивает, как будто я её пугаю.
Я не мог спать. Боялся закрыть глаза, потому что тогда мне казалось, что она исчезнет. Что когда я проснусь, её уже не будет.
Меня охватывала паника. Я слишком хорошо знал это состояние: так всё начиналось у моей матери, перед тем, как она ушла в глубокую трёхлетнюю депрессию. Попытки докопаться до правды разбивались о безмолвие Ханны и пустой взгляд. Даже мама, всегда находившая нужные слова, не смогла растопить этот ледяной кокон.
Но я не привык сдаваться и был уверен: если кто-то и может вытащить Ханну из этого состояния – так это я.
– Детка, пожалуйста, поговори со мной, – в очередной раз попросил я, когда в субботу вечером мы лежали в кровати. – Почему ты такая печальная? Что тебя тревожит?
Ханна долго смотрела на меня, кончики её ледяных пальцев едва касались моего лица. На её лбу залегла морщинка, словно она хотела что-то мне сказать, но не могла решиться.
Я ждал, затаив дыхание.
Но в итоге она опять ответила:
– Я в порядке, Тео. Спокойной ночи.
Чмокнула в губы и отвернулась. Я успел заметить слёзы на её ресницах – слёзы, которые она не позволяла себе пролить.
Я сжал челюсти так сильно, что заболели зубы. Её отстранённость, пустота в глазах, мёртвая улыбка – всё кричало о том, что она, твою мать, не в порядке.
Она боится меня? Не доверяет мне? Или что-то скрывает? Все эти причины разрывали моё сердце в клочья.
Я опять не мог уснуть всю ночь. Мысли одна хуже другой накатывали волнами и сводили с ума. Я чувствовал: всё дело в Оскаре ДиЛаурентисе. В той самой «долгой истории», которую Ханна так и не рассказала мне. Но давить на неё в таком состоянии я не мог.
Этого ублюдка я знал ещё со времён учёбы в Гарварде. Он был из тех людей, кто появляются в жизни без спроса и сразу начинают в ней гадить.
Оскара перевели к нам из другого университета, когда я учился на третьем курсе. Младше меня всего на год, но с амбициями пятидесятилетнего магната: лез без очереди, подлизывался к нужным людям, а ненужных – топил.
