Но российское правительство явно не хочет подставляться и стремится избежать подобного сценария, предпочитая бросать все силы на организацию совместного давления великих держав на Порту. И вот здесь военное выступление княжеств может оказаться как нельзя более кстати. Оно выполнит роль фитиля для разжигания «славянского пожара» внутри самой России. В результате ее войска могут оказаться на Балканах. На случай уж очень больших побед российского оружия им всегда можно найти противовес в Лондоне. Если же русские потерпят неудачу — это только усилит позиции Вены на Балканах. Весьма недурная и очень выгодная комбинация. Андраши, как осторожный и тонкий политик, вполне мог так думать. Да и не он один. Франц-Иосиф, по свидетельству русского военного агента в Вене Ф. А. Фельдмана, похоже, предполагал нечто подобное[549].
Видимо, Франц-Иосиф с Андраши думали, что они договорились с императором Александром и Горчаковым и тем самым застолбили собственные интересы. Но они еще не до конца вкусили всех особенностей российской внешней политики. Через полтора года их постигнет разочарование, и торг начнется заново. Слишком общий и нечеткий характер соглашений, их неформализованность, казалось бы, оставляли сторонам свободу политического маневра в сложной обстановке Балканского кризиса. Однако очень скоро подобная недоговоренность станет проблемой как для Вены, так и для Петербурга.
В конце июня 1876 г. радужное настроение императора Австро-Венгрии мрачными предчувствиями обернулось для российского самодержца, ибо векторы рейхштадтских соглашений и балканских событий стали все больше смыкаться в точке наиболее вероятного для него выбора — вооруженного вмешательства в Балканский кризис.
В том, что на Балканах «дело пойдет теперь быстро», Достоевский не ошибся. Как и следовало ожидать, сербские отряды были разбиты турецкими войсками Абдул-Керима-паши и отброшены в долину Моравы к Алексинацу и Делиграду. Не мешкая, турки развивали успех, тесня сербов, которые отбивались из последних сил. Отчаявшись в успехе и опасаясь за свою столицу, князь Милан собрал у себя 12 (24) августа 1876 г. представителей шести великих держав «и воззвал к их посредничеству для прекращения», как он выразился, «бесцельного кровопролития»[550]. Это было мило. Борьба за свободу в одночасье превратилась в «бесцельное кровопролитие». Просто в своем воинственном наскоке на турок сербы полностью провалились, и вот это было совершенно очевидно. По наблюдениям князя Мещерского, то, что творилось тогда в правящих кругах Белграда, было сплошной комедией «эксплуатирования добродушной в своем энтузиазме России». Особенно жестко Мещерский отозвался о князе Милане[551]. И неспроста…
После того как Россия открыла боевые действия против Турции, особенно в период плевненских невзгод, сербский князь строго соблюдал формальный мир с Портой, ориентировался на советы из Вены и вовсе не спешил помогать своим русским заступникам. Милан преспокойно отсиживался в Белграде и ждал, чья возьмет. Вступил же князь в войну только в начале декабря 1877 г., когда ее исход был уже предрешен. А через девять лет после описываемых событий, в 1885 г., сербское руководство, возбуждаемое Австро-Венгрией, объявило все-таки войну. Но не Турции, а новоявленной славянской Болгарии. Однако если венское правительство возбудило воинственность сербского руководства в 1885 г., то почему оно не могло сделать то же самое в 1876 г.?
И вот за таких славянских лидеров Россия должна была заступаться, нести жертвы и даже воевать?!
Авантюрное выступление Сербии и Черногории против Турции летом 1876 г. и его полный провал на фоне предыдущих малоэффективных попыток организации общеевропейского давления на Порту, по сути, поставили российское правительство перед альтернативой. Или, затушив «славянский пожар» внутри страны, окончательно сбросить с себя идейные одежды славянского заступника, или же, не оставляя попыток добиться единства действий великих держав, одновременно взять курс на самостоятельное вооруженное вмешательство в Балканский кризис. В обоих вариантах требовалось четко ответить на вопросы: во имя чего и какой ценой? А задержка с выбором, как показали предшествующие дипломатические перипетии, не сулила ничего хорошего. Но рейхштадтская встреча качнула стрелку выбора в сторону второго варианта.
Тем временем кабинеты великих держав весьма сочувственно отозвались на просьбу князя Милана, к которой присоединился и черногорский князь Николай. Инициативу в свои руки взяла Великобритания.
Если в мае — июне 1876 г. в британской столице долго разбирались в болгарских событиях и оставались глухи к турецким жестокостям, то уже в августе Форин офис без промедлений среагировал на призыв князя Милана. Послу Г. Эллиоту была направлена инструкция:
