Так что же все-таки делать дальше? Попробовать выйти из игры? Благо поводов для этого предостаточно. Но… Обратим внимание, какие выражения использует Горчаков: «честь государя», «достоинство и могущество империи»… Уйти с Балкан для российского канцлера означало поступиться именно этими принципами. А это — вещь немыслимая. Ну, а кроме того, свято место пусто не бывает. Вена и Лондон не замедлят этим воспользоваться. Тогда с российским влиянием в этом регионе придется распроститься. А если Порта вскоре начнет разваливаться? Тогда Россия не получит и осьмушки при разделе турецкого наследства в Европе. Значит, неизбежная перспектива — война?
Горчаков чувствовал, что логика событий выталкивает Россию на эту тропу. Ситуация его крайне угнетала, и он раздражался и злился еще больше. Ведь ничего действительно не оставалось, как продолжать «действовать совместно с этими негодяями».
Вот в такой обстановке тяжелых раздумий российской дипломатии 17 (29) августа Александр II предпринял свое обычное путешествие в Ливадию через Варшаву, где он остановился на несколько дней для смотра войск. Сюда 22 августа (3 сентября) прибыл фельдмаршал барон Мантейфель с письмом Вильгельма I. В письме не было и намека на обиду за профранцузский демарш российского руководства в мае 1875 г. Германский император писал, что он никогда не забудет услуг, которые оказала Россия Германии в 1866 и 1870 гг. И поэтому, заверял Вильгельм, российский император всегда может положиться на его страну.
Горчаков сообщил Мантейфелю о желании России лишь принудить Порту к немедленному заключению перемирия, а затем созвать конференцию для установления прочного мира на основе улучшенного статус-кво на Балканах. В случае провала конференции Россия, по словам Горчакова, хотела бы сохранить за собой полную свободу действий. При этом Россия, скорее всего, один на один столкнется с Турцией, и в этой связи Горчаков прямо сформулировал вопрос: какова будет позиция Германии и ее возможные действия?
Суть ответа посланника императора Вильгельма состояла в следующем. Германия займет по отношению к России то же положение, которое Россия заняла в отношении Германии в 1870 г. Мантейфель, правда, сделал одну оговорку: при условии, если Россия не войдет в отдельные соглашения с Австро-Венгрией и Англией за счет интересов Германии.
По мнению германского канцлера, в балканских делах политика его страны должна следовать принципам воздержания и невмешательства. Горчаков же уяснил, что Бисмарк отказывается выступать с инициативами о перемирии и созыве конференции.
Но и обращаться к канцлеру Германии за подобного рода услугами было уже поздно. Ими занялся британский кабинет. Ведомство лорда Дерби сформулировало условия мира, которые намеревалось от имени великих держав предложить Порте: статус-кво в Сербии и Черногории, местную автономию для Боснии, Герцеговины, Болгарии плюс гарантии против злоупотреблений — все те же, не раз на все лады повторявшиеся условия умиротворения Балкан.
Горчаков не возражал против английских предложений, добавив лишь требование о территориальном приращении в пользу Черногории. Как позднее он писал Шувалову,
В конце августа 1876 г. с условиями лондонского кабинета довольно быстро согласились правительства «европейского ареопага» — Франции, Германии, Австро-Венгрии, Италии. Правда, Дерби пришлось успокоить Андраши насчет слова «автономия». Он разъяснил, что автономию османских провинций Лондон понимает именно как местную, а не политическую, подразумевающую образование новых вассальных княжеств.
Когда же окончательные инструкции Форин офиса дошли до Г. Эллиота в Константинополь и с их содержанием ознакомились в российском МИДе, Горчаков буквально взорвался. 21 сентября (3 октября) 1876 г. он писал Шувалову, который еще не был посвящен в содержание рейхштадтских переговоров:
