«Автономия была сведена к предоставлению населению Боснии и Герцеговины известного контроля над администрацией и некоторых гарантий против произвола чиновников. Какой контроль? Какие гарантии? Для Болгарии подразумевалось еще меньше, речь шла лишь о некоторых мерах для исправления плохой администрации страны, подробности которых были бы подвергнуты дальнейшему обсуждению.
В общем это был просто возврат к телеграмме графа Андраши от 30 декабря прошлого года. После всего происшедшего это было бы настоящей насмешкой. <…> Лорд Дерби
Вот здесь, уважаемый читатель, оцените ситуацию.
Манера вкладывать в голову партнера по переговорам свои представления и выдавать их за должные — путь в дипломатии совершенно бесперспективный. Наблюдая за действиями Горчакова, порой создается впечатление, что он определял не столько интересы великих держав, сколько своих личных друзей и врагов. При этом друзья должны были обязательно действовать в соответствии с его представлениями. И если этого не происходило, то друзья переводились в разряд потенциальных врагов. Как будто у друзей не могло быть своих собственных интересов. А неучет интересов европейских кабинетов приводил к весьма негативным последствиям. Внешняя политика России порой отрывалась от реальной почвы и зависала в каких-то розовых облаках. Отношение Горчакова к действиям и заявлениям Андраши в ходе Балканского кризиса — наглядная тому иллюстрация.
Но в конце августа 1876 г., по замечанию Милютина, Горчаков уже не смотрел на положение дел в «розовом цвете», а все чаще говорил об изоляции России, финансовых проблемах и даже заявлял, что «мы должны быть готовы вести войну, не требуя особых финансовых средств сверх обыкновенного мирного бюджета», хвастая тем, что «одни его дипломатические депеши ограждают интересы России, без помощи войск и без расстройства финансов».
Былая убежденность канцлера в верности избранного им курса поблекла, а император, «наслушавшись от дипломатов… неутешительных известий» и продолжая уповать на мирное разрешение Балканского кризиса, уже «соглашался на все» предложения военного министра по подготовке к войне[557]. Трудно не подумать, что столь серьезные изменения политических настроений соседствовали с удивительным для лиц такого государственного уровня легкомыслием.
Возразите, что ссылка лишь на мемуары военного министра в данном вопросе не является исчерпывающим доказательством. Не стану спорить. Однако если судить по итогам Балканского кризиса и последовавшей русско-турецкой войны, то надо признать, что в своих замечаниях Милютин оказался недалек от истины.
Когда российский император со свитой направлялся из Варшавы в Ялту, в Константинополе градус политической борьбы явно нарастал. Младотуркам, руководимым Митхадом-пашой, противостояли консерваторы во главе с великим визирем Мехмедом-Рушди. Тем не менее обе партии сходились в одном: всеми силами противиться вмешательству Европы и как можно скорее усмирить восставшую райю.
19 (31) августа 1876 г. на место низложенного султана Мурада V на престол был возведен его младший брат Абдул-Гамид. Великие державы признали нового султана. И 2 (14) сентября министр иностранных дел Порты Савфет-паша, отвечая на обращение Англии, представил послам держав меморандум с условиями мира.
Соглашаясь заключить мир с Черногорией на основании существовавшего до войны положения, правительство нового султана отыгралось на Сербии, предъявив ей весьма суровые требования[558].
