Не перестаю поражаться. Абсолютно ясное понимание реалий ситуации, четкое видение объективных предпосылок для решительных и наиболее выгодных способов действия — и опять: «что скажет Европа», «как мы будем выглядеть в ее глазах»? Начали за здравие — кончили за упокой. Это было весьма характерно для увядающего Горчакова. Но только ли для него одного?
«Почему же князь Горчаков так скоро потерял из виду высказанное государю убеждение и, позабыв его, стал оттягивать войну до весны, когда, очевидно, все выгоды перешли на сторону противников наших?» — недоумевал участник совещаний в Ливадии граф Игнатьев. Но с его стороны это был вопрос риторический. Ответ на него он прекрасно знал. «Туман, полумеры, потеря времени и нерешительность преобладали во всем», и это притом, что «в это время настроение в Ливадии было воинственным» — так позднее комментировал Игнатьев атмосферу ливадийских совещаний[575].
Если летом — осенью 1876 г. основным виновником упущений российской дипломатии Игнатьев считал Горчакова, то позднее, особенно после начала войны, его критика обернется уже и на императора. Благодушная нерешительность Александра II все рельефнее проступала причиной негативных последствий как для русской армии, так и для внешней политики государства в целом. Однако вернемся к совещанию. В его решениях наглядно проявились данные Игнатьевым оценки.
Итак, после обсуждения доклада Горчакова на совещании 3 (15) октября 1876 г. было решено:
