«Внутреннее и экономическое перерождение России находится в таком фазисе, — говорилось в записке, — что всякая внешняя ему помеха может повести к весьма продолжительному расстройству государственного организма. Ни одно из предпринятых преобразований еще не закончено. Экономические и нравственные силы государства далеко еще не приведены в равновесие с его потребностями. <…>
Приведенная цитата и особенно выделенные в ней строки весьма популярны в среде тех исследователей истории России XIX в., которые стремятся доказать порочность Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и ее крайне негативное воздействие на внутреннее развитие страны. Логика здесь проста: не славянам надо было помогать и тем более не на Константинополь зариться, а решать внутренние проблемы страны.
Вот и А. Янов, следуя этой логике и уверенный в том, что никто, кроме Бисмарка и славянофилов, не навязывал России «эту никчемную войну», пытается убедить в этом читателей своей книги. Он приводит выделенную мной фразу от лица Милютина, сопровождая ее комментарием, что «еще задолго до войны» в записке военного министра «совершенно точно предсказывался ее бедственный исход»[804].
И правда, если цепляться только за пессимистические строки из записки Обручева — Лобко, то все действительно окрасится в мрачные тона, а вывод прозвучит как приговор: России ни при каких обстоятельствах нельзя было воевать. Вместе с этим надо заметить, что в различных кругах общества того времени были весьма распространены суждения о неготовности России к войне. Однако при внимательном прочтении документов военного министерства периода Балканского кризиса обнаруживается пара весьма любопытных моментов, явно идущих вразрез с указанными оценками.
Во-первых. Ни Милютин, ни авторы планов военной кампании против Турции не занимались предсказанием «бедственного исхода» возможной войны. У них были иные задачи. Разумеется, это вовсе не означало, что они стремились лишь к войне и закрывали глаза на ее неизбежные бедствия. Как, позвольте спросить, они должны были себя вести и что говорить в условиях, когда в Российском государстве отсутствовала непреклонная воля самодержца к недопущению войны с Турцией на Балканах, а факторы предотвращения такой войны после начала восстания в Болгарии падали словно подкошенные?
Во-вторых. Оценку вероятной войны как неизбежного бедствия для России можно встретить еще в дневниковых записях Милютина, датированных 27 июля (8 августа) 1876 г. Однако прежде чем высказать ее, Милютин обрушился на тех, кто распускал слухи, «что мы будто бы не готовы к войне, что у нас нет ни армии, ни пороха, ни ружей и т. д.».
Замечу, что такие оценки Милютин доверял не только своему дневнику. Заявления в подобном духе неоднократно слышали от него первые лица государства[806]. И дело здесь было не только в защите чести мундира военного министра — руководителя проводившихся в течение последних шестнадцати лет военных преобразований.
При оценке готовности к войне можно соотносить количественный состав противостоящих сил, сравнивать технические характеристики используемых ими вооружений. Однако, при более или менее равных показателях, в конечном счете, как точно заметил Милютин, «одна война может фактически выказать, насколько мы готовы к ней».
И вот здесь, по соображениям военного министра, на первый план выходили уже факторы иные:
«Но ужели для своего оправдания, для удовлетворения своего оскорбленного самолюбия желать бедствия России. А по-моему убеждению,
