По следам Турецкого гамбита полностью

Несмотря на, казалось бы, бурную деятельность дипломатов, к выгодной зимней кампании Россия оказалась неподготовленной именно дипломатически. Ведомство Горчакова явно затянуло с обеспечением австро-венгерского нейтралитета. А с Румынией российский МИД окончательно договорился только за неделю до объявления войны. 4 (16) апреля 1877 г. переговоры в Бухаресте закончились подписанием русско-румынской конвенции, состоявшей из двух частей — политической и военной. Турецкие исследователи «утверждают», что до этого Румыния предложила Порте предоставить ей полную независимость «в обмен на запрет русским войскам проходить через ее территорию»[794]. Но не станем забывать, что русско-румынские переговоры начались еще в сентябре. Однако светлейший князь Александр Михайлович никак не желал ускорять эти переговоры, считая торг с Румынией по поводу ее активного вовлечения в антитурецкую борьбу нежелательным фактором российской внешней политики. И что в таких условиях оставалось делать правительству румынского князя Карла? Если Россия «не мычит, не телится», то вполне естественным было попытаться в борьбе за полную независимость договориться с турками. В конечном итоге с чего начались русско-румынские отношения, этим же они и закончатся: послевоенные условия замирения России с Турцией, и, прежде всего, упорное желание Петербурга вернуть себе Южную Бессарабию больно ударят по самолюбию и интересам румынских властей.

К весне 1877 г. Россия в последний раз до дна испила чашу очередных бесплодных надежд на мирное разрешение Балканского кризиса. Теперь в окружении императора уже говорили только о степени решительности неизбежного военного удара по туркам. Встал вопрос и о значительно изменившихся условиях предстоящей кампании.

23 марта (4 апреля) 1877 г. Н. Н. Обручев представил начальнику Главного штаба графу Ф. Л. Гейдену свои «соображения на случай войны с Турцией весной 1877 г.». Через несколько дней Гейден вернул записку Обручеву, заявив, что он «нисколько не разделяет» изложенные в ней соображения. Тем не менее он разрешил представить ее непосредственно военному министру, что Обручев и сделал 29 марта (10 апреля), сопроводив коротким письменным комментарием.

Он пояснял Милютину, что главное, с чем был не согласен начальник Главного штаба, относилось к «постановке самой цели действий, которая, по его (Гейдена. — И.К.) мнению, никоим образом не должна касаться Константинополя, а должна ограничиваться лишь занятием Болгарии (Придунайской, с отрядами, пущенными за Балканы)». Как видим, и в среде высших военных чинов не было единства в определении степени решительности действий, которую следовало заложить в основу выработки стратегического плана кампании. Соображения же Обручева на этот счет представлялись Гейдену «крайне смелыми».

«…Я счел долгом высказать, — писал по этому поводу Обручев, — что устранение решительных действий и ограничение их занятием Болгарии было бы лишь повторением роковой ошибки 1853 г., когда, в противность решительным планам Императора Николая Павловича, фельдмаршал Паскевич присоветовал занятие княжеств, находя, что это положение будет прекрасно, что время будет за нас и непременно расстроит согласие держав. Как мы тогда жестоко поплатились за сделанную ошибку, так, наверное, поплатились бы и теперь, если бы снова ее повторили»[795].

В начале своей записки Обручев выделил три важнейших, по его мнению, обстоятельства, которыми ситуация военного планирования весны 1877 г. отличалась от осени 1876 г. За прошедшее время вооруженные силы турок «значительно» усилились. «Со стороны Австрии мы чувствуем себя более обеспеченными…» А вот от Англии «мы должны ожидать лишь самых коварных действий…».

С учетом этих факторов, по оценке Обручева, осенний план кампании «требует теперь уже значительных дополнений и изменений». Суть же предлагавшихся Обручевым новаций — большая решительность наступательных действий и с большими силами.

«Цель войны, — писал Обручев, — …теперь уже не может быть иная, как полное бесповоротное решение восточного вопроса». Обратим внимание — не просто «вырвать из власти турок» Болгарию, как определял он цель войны еще осенью, а «полное бесповоротное решение восточного вопроса». Такое «решение» диктовалось пониманием судьбы Османской империи. «Сама сила событий указывает, — заключал Обручев, — что надо, наконец, раз навсегда разделаться с этим призраком, который периодически истощает Россию и служит одною из главных помех к развитию ее благосостояния». По убеждению генерала, только сломив сопротивление турок на берегах Босфора, можно добиться улучшения судьбы балканских христиан. А для этого «целью наших стратегических действий, более чем когда-нибудь (выделено мной. — И.К.), должен быть самый Константинополь». Простое занятие Болгарии в качестве «залога» выполнения требований России не приведет к желаемым результатам, а только осложнит ее военное и внешнеполитическое положение.