Тем не менее большинство командиров отрядов не разделяли стремления своего главнокомандующего к незамедлительному зимнему наступлению через Балканы. Наибольшую активность в этом смысле развил Левицкий, всячески увлекая за собой Непокойчицкого. Начальник штаба, по слухам, даже «становился на колени», прося великого князя изменить свои решения[868]). Но и Радецкий, Карцов, Святополк-Мирский, Скобелев, Имеретинский — все те (за исключением последнего), кому предстояло командовать отрядами в предстоящем наступлении, — не были в восторге от замыслов главнокомандующего[869]. Последнему стоило немалых усилий переломить сомнения своих генералов. И если Скобелев после принятия плана с присущей ему энергией был готов к его выполнению, то Радецкий, Святополк-Мирский, Карцов вплоть до самого начала наступления весьма пессимистично высказывались о его перспективах.
Турецкое командование очень надеялось, что зима на Балканах приостановит русское наступление и позволит выиграть время. Подобным образом думали не только в Константинополе. В Берлине — Мольтке, а в Лондоне — руководство военного министерства не верили в то, что русские перевалят Балканы зимой. Ф. Уэлсли вспоминал, как в конце ноября, составив телеграмму в Лондон о падении Плевны, он добавил, «что русские могут зимой перейти Балканы». Вернувшись в конце декабря в Англию, он узнал, что его телеграмма попала в руки премьер-министра с пометкой военного министерства: «Полковник Уэлсли, очевидно, не знает того, о чем он говорит: Балканы никогда не были и не могут быть перейдены зимой»[870].
Скобелев еще 2 (14) ноября в письме к Скало ну определил наилучшим планом «после падения Плевны идти к Софии и зимовать там, считая этот пункт передовым к стороне Константинополя, до весны»[871]. В ноябре стали распространяться суждения, что после развязки у Плевны следует главные силы армии направить за Гурко на Софию, Филиппополь и Адрианополь. Этот план носил характер обхода турецких сил справа, в отличие от замыслов главнокомандующего, которые можно назвать планом одновременного прорыва и обхода этих сил. В осуществлении этого плана главнокомандующему пришлось преодолеть особенно настойчивые возражения Радецкого. Последний, видя, что его усилия не достигают цели, 11 (23) декабря прислал к главнокомандующему своего начальника штаба полковника Дмитровского. Посланец Радецкого пытался «убедить великого князя в неисполнимости его требований и необходимости выжидать, чтобы Гурко вышел в тыл шипкинской позиции турок»[872]. Однако на сей раз главнокомандующий остался непреклонен в решимости осуществить свой замысел.
А что же Обручев? В императорскую главную квартиру он прибыл 31 октября (12 ноября) с Кавказа и на следующий день приехал в полевой штаб армии, где, по словам Газенкампфа, «много и с интересом расспрашивал, но уклонялся от всяких ответов на наши расспросы, отзываясь, что, вероятно, скоро вернется в Петербург читать лекции в академии»[873]. А. Струков, брат генерала Струкова, служивший в канцелярии главнокомандующего, писал, что ходили слухи, будто бы на встрече с великим князем Обручев предлагал даже «отойти в Румынию и весной вновь наступать»[874]. На совещании 30 ноября (12 декабря) Обручев указывал на опасность, грозящую систовской переправе от близости крупных турецких сил с востока, поэтому он предлагал перенести переправу вверх по Дунаю к Лом-Паланке. По его мнению, это позволило бы армии увереннее продвигаться к Софии, где вступить в связь с сербами[875]. Похоже, что Обручев склонялся к плану обхода турецких сил справа, через Софию, и дальнейшего продвижения на Филиппополь и Адрианополь. Об этом, кстати, свидетельствовало письмо Левицкого, направленное в 1880 г. великому князю Николаю Николаевичу[876]. Бесспорно, у этого плана были свои плюсы. Но у него был один существеннейший минус: в сравнении с планом главнокомандующего он требовал больше времени и, следовательно, замедлял движение армии к Константинополю. При этом уже на следующий день, 1 (13) декабря, на очередном совещании у императора Обручев прочитал свою записку о «безусловной необходимости, предваряя заключение мира с Турцией, занять Босфор и Дарданеллы»[877].
Теперь обратимся к Милютину. Вот как он описывал в своем дневнике совещание 30 ноября (12 декабря):
«Оказалось, что все единогласно признают за лучшее, оставаясь на Ломе в оборонительном положении, сосредоточить возможно большие силы на нашем правом фланге, для наступательных действий к стороне Софии и оттуда, смотря по обстоятельствам, к Адрианополю или Казанлыку»[878].
