«1. Болгария, приблизительно в границах, признанных Константинопольской конференцией, станет автономной, но зависимой от султана. Администрация ее будет национальной. Для обеспечения порядка и внутренней безопасности создается территориальная милиция. Русский корпус во главе со специальным русским комиссаром останется в стране в целях обеспечения организации и нормального функционирования местных учреждений. Для оккупации будет установлен срок приблизительно в два года. Великие державы условятся между собой о создании Верховного правительства Болгарии, которое, во всяком случае, должно быть христианским.
2.
Как это поняли в Вене? Сложив формулировки первых двух пунктов там сделали вывод, что Россия просто приглашает Австро-Венгрию временно поучаствовать в организации автономного управления в Боснии и Герцеговине. И это после Рейхштадта и Будапештских конвенций?!
Еще 23 июня (3 июля) 1877 г. Новиков из Вены предупреждал Горчакова, что «граф Андраши не удовлетворится одним нашим заявлением о том, что мы останемся верными рейхштадтскому уговору, он потребует более определенных гарантий». Такие притязания Андраши русский посол в Вене считал обоснованными и вполне приемлемыми для России. Новиков явно намекал: предоставление Вене дополнительных гарантий реализации ее территориальных амбиций позволит России более свободно действовать на Балканах. А в конце июля к этому же стал призывать из Лондона и Шувалов. Он писал Жомини о необходимости «щадить Австро-Венгрию и не допускать ее к тому, чтобы она вошла в соглашение с Англией, которая всячески старалась ее задобрить»[911]. В Лондоне Шувалов не упускал случая, чтобы заявить о полном согласии в русско-австрийских отношениях по Балканам. Это назойливое стремление российского посла не раз отметит в своем дневнике Дерби[912]. Действуя подобным образом, Шувалов опирался на установку самого канцлера, изложенную в его инструктивном письме от 18 (30) мая 1877 г.: «если Австро-Венгрия со своей стороны потребует компенсации», то Россия не станет возражать против того, чтобы она получила «эту компенсацию в Боснии и отчасти в Герцеговине»[913]. Эту позицию Шувалов озвучил Дерби в беседе 27 мая (8 июня), она была зафиксирована и в переданном британскому госсекретарю меморандуме, делать секрета из которого в Лондоне вовсе не собирались[914].
Но на заявления Новикова и Шувалова Горчаков отвечал тогда лишь общими фразами о незыблемости «Союза трех императоров». В дальнейшем же, осмелюсь предположить, он, по старческой забывчивости, упустил этот важнейший момент[915].
Спустя полгода Петербург не учел разумные советы своих послов, и Андраши расценил новую позицию Александра II как попытку лишить Австро-Венгрию ранее согласованного приза — Боснии и Герцеговины. Российский император, видимо, посчитал, что раз победа над турками близка, то теперь ему позволено забыть те обещания, которые он раздавал, чтобы эту победу обеспечить, — так, вполне вероятно, думал Андраши. А сколько было благородного пафоса! Лицемер! Вот тут-то Андраши, возможно, и припомнил январское 1877 г. предостережение Бисмарка в отношении русских замыслов.
