В отношении турецкой столицы Горчаков еще 16 (28) декабря, отвечая на запрос Дерби, «снова подтвердил, что теперь, как и до войны, император Александр не помышляет об овладении Константинополем; что участь этого города будет решена по соглашению с Европой и что, по убеждению государя, он ни в коем случае не может принадлежать ни одной из великих держав»[943]. А 3 (15) января канцлер направил Шувалову в Лондон разъяснения по Галлиполи. Военные операции русской армии не распространятся на этот полуостров при условии, что турки не сосредоточат там значительных сил, а английская эскадра не пройдет Дарданеллы и не высадит десант. Приняв эти объяснения российского посла, Дерби заявил ему, что правительство ее величества «при нынешних обстоятельствах» и не думает о занятии Галлиполи[944]. Однако о проходе через Дарданеллы британских боевых кораблей в ответе не было ни слова.
3 (15) января посол Великобритании сообщил российскому канцлеру позицию своего правительства в отношении будущего мирного договора, изложенную в полученной накануне телеграмме лорда Дерби. Этот договор, по мнению английского правительства, должен быть «европейским», так как касается трактатов 1856 и 1871 гг., в противном случае он не будет «действителен», так как «состоится без согласия всех держав — участниц» этих трактатов[945]. Аналогичное требование австро-венгерского правительства примерно в то же время озвучил князю Горчакову барон Лангенау. Причем граф Андраши заявил об этом не только российскому правительству, но и правительству султана.
В Петербурге сразу поняли, что силы давления на российское правительство из Вены и Лондона начинают смыкаться. Чем оказалось недовольно австро-венгерское правительство — об этом уже говорилось. А вот наиболее ретивые члены лондонского кабинета полагали, что в начале наступившего года русским уже никто не помешает захватить Константинополь и проливы, если не вмешается Великобритания. И британский премьер забил в боевые барабаны.
6 (18) января Биконсфилд в докладе королеве писал, что «мы должны быть готовы вступить в войну», если русские условия мира окажутся не такими, которые Англия «вправе ожидать». А на следующий день он уже старался подготовить королеву «к расколу кабинета, неизбежной войне с Россией даже без союзников и многим другим испытаниям»[946]. Особо раздражала Дизраэли позиция двух кабинетных миротворцев — лорда Дерби и госсекретаря по делам колоний лорда Карнарвона. Но ответ Виктории оказался не в духе настроений этих «голубей мира». Она писала, что ей «стыдно за поведение кабинета»[947]. И Виктория решительно поддержала своего премьера:
«Королева верит, что война с Россией неизбежна сейчас или позднее. Позвольте лорду Дерби и лорду Карнарвону уйти и будьте тверды. В расколотом кабинете нет толка»[948].
Стремясь в очередной раз отыскать «европейскую пехоту» на случай войны против России, Дизраэли основное внимание сосредоточил на Австро-Венгрии. Из недовольства Вены русскими условиями мира он решил выжать максимум выгоды и предложил членам кабинета инициировать «оборонительный союз» с Австро-Венгрией. В целом, как писал Сетон-Уотсон, это было «тепло принято» большинством, несмотря на враждебность «жесткой оппозиции» лорда Дерби.
«Но ничего из этого не вышло, — продолжал английский историк, — по простой причине: ни один член правительства полностью не доверял другому»[949]. Двенадцать членов кабинета, жаловался Биконсфилд королеве, оказались «разбиты на семь партий»[950]. В оценке премьера более всего впечатлял разброс мнений:
«Партия войны любой ценой — Харди, Дж. Мэннарс, Хикс Бич. Партия, выступавшая за объявление войны России в случае вступления ее армии в Константинополь, — Кросс, Смит, Кэрнс. Партия за допущение России в Константинополь, но запрещение ей там оставаться — лорд Солсбери. Партия, отстаивавшая передачу Святой Софии христианам, — лорд Карнарвон. Партия мира любой ценой — лорд Дерби»[951].
Выстраивать в таком бедламе фронт давления на Россию оказалось весьма не просто.
