То, что Александр II не удосужился в переписке с Францем-Иосифом со второй попытки обеспечить дипломатическое прикрытие наступлению своей армии к Константинополю, особенно показательно на фоне заявлений, сделанных в то же время российским канцлером. Горчаков выслушал от Лангенау упреки Андраши и, стараясь успокоить взбудораженные умы венского правительства, принялся подчищать огрехи предыдущих посланий своего императора. Излагая Александру II содержание беседы с австрийским послом, канцлер писал:
«Я утверждал, что у нас отнюдь не было намерения навязать туркам с глазу на глаз окончательный мир… я с удовольствием констатировал, что условия, с которыми граф Андраши связывал свое пребывание у власти, могли быть легко осуществимы… если после заключения перемирия Андраши захочет предложить созыв европейской конференции или проконсультироваться с кабинетами по этому вопросу, то мы не будем возражать».
Горчаков не говорил прямо о Рейхштадтских договоренностях и Будапештских конвенциях, предпочитая называть их «условиями». Но князь не сомневался: Александр II прекрасно понимал, что именно с соблюдением этих «условий» Андраши «связывал свое пребывание у власти». И именно эти условия Горчаков считал «легко осуществимыми». Прочитав донесение канцлера, император как ни в чем не бывало написал на нем: «Все, что вы сказали ему, совершенно справедливо»[960]. Простите, ваше величество, но если это так, то отчего таким невразумительным оказалось ваше второе письмо к Францу-Иосифу? Уже в который раз можно констатировать: отсутствие единой и последовательно реализуемой воли во внешней политике Российской империи было очевидно.
О всех решениях, принятых на совещании 5 (17) января, Александр II уведомил брата-главнокомандующего по телеграфу, а в день приезда турецких уполномоченных в Казанлык Николай Николаевич получил от Горчакова ту самую телеграмму, которую канцлер столь усердно сочинял во время совещания у императора.
Великий князь оказался на развилке двух взаимоисключающих линий поведения. Полученные инструкции императора предписывали в целом ясную логику действий: предъявить турецким представителям условия мира; если они принимаются — быть перемирию, не принимаются — русское наступление продолжается. Телеграмма же императора от 29 декабря (10 января) и особенно последняя от Горчакова переводили действия главнокомандующего в мутное состояние политической интриги: мирных условий под разными предлогами не предъявлять, тянуть время, а наступление продолжать.
Не искушенный в политике великий князь не стал задумываться, искать потаенные смыслы и моделировать варианты. Он счел, что телеграмма канцлера задевает его честь, обиделся и вспылил: «Горчаков не знает, в каком положении дело, и начинает путать». «Скажи Чингис-хану (адъютант великого князя. —
8 (20) января после представления и краткой беседы главнокомандующий русской армии вручил условия мира турецким уполномоченным. В разговоре великий князь был весьма любезен и уверял Намыка-пашу, что для России сохранение «владычества» Турции «на Балканском полуострове» выгоднее, нежели ее «изгнание». «Нам не расчет, — говорил великий князь, — иметь здесь бог знает еще какое государство». В тот же день, вновь посетовав на «непоследовательность государя», Николай Николаевич принялся сочинять телеграмму императору, объяснявшую принятое им решение:
