По следам Турецкого гамбита полностью

Тем временем, 6 (18) мая, Шувалов отправился в Лондон. Несмотря на всю секретность переговоров, 17 (29) мая в «Таймс» поступила весьма примечательная корреспонденция из Петербурга. В ней говорилось, «что после возвращения графа Шувалова в Лондон был момент, когда перспективы достижения соглашения казались весьма сомнительными, но с тех пор препятствия были преодолены и надежды на достижение мирного соглашения усиливаются с каждым днем»[1392]. Сообщение было опубликовано 18 (30) мая, и в этот же день Шувалов с Солсбери подписали три англо-русских протокола (меморандума), а Лайарду в Константинополь был отправлен окончательный текст «оборонительного соглашения» с Турцией.

Но сообщение в «Таймс» появилось в нужный момент, именно после того, как 15 (27) мая в Форин офисе получили донесение Лайарда о согласии султана на подписание соглашения. В британском правительстве более всего опасались, что турки прозреют и поймут: страхи, раздуваемые английским послом в отношении русской агрессии, явно преувеличены, следовательно, не за что отдавать Лондону Кипр. Поэтому все переговоры, как с турками, так и с русскими, англичане облекли в строжайший режим секретности. Отсюда и 48-часовой ультиматум Порте, и притормаживание окончательного соглашения с Петербургом. Все было подчинено строгой очередности: сначала выдавить из турок согласие, затем пригласить Шувалова для оформления англо-русских договоренностей.

Первый из подписанных протоколов предусматривал раздел Болгарии и сокращение ее территории, определенной Сан-Стефанским договором. Как позднее выразится Солсбери, этот договор угрожал Константинополю, и поэтому мы «оттолкнули» Болгарию от Адрианополя[1393]. Территория к северу от Балканского хребта «должна быть наделена политической автономией под управлением князя, другая, к югу от Балкан, должна в большей мере получить административное самоуправление (административную автономию), например, как это установлено в английских колониях — с христианским правителем, назначаемым с молчаливого согласия Европы, на пять или десять лет». В Закавказье Россия возвращала Турции занятые ее войсками Баязед и Алашкерт. Англия не возражала против возвращения России Южной Бессарабии и «соглашалась не оспаривать желание Императора России оккупировать порт Батум и сохранить свои завоевания в Армении», т. е. Карс и Ардаган. Что же касалось остальных условий Сан-Стефанского договора, то тут была достигнута просто «изумительная» договоренность: лондонский кабинет соглашался не возражать против них, «если, после полного обсуждения на конгрессе, Россия сумеет настоять на их сохранении». «Правительство ее величества исходит из той точки зрения, — отмечал Солсбери, — что заботу о защите Оттоманской империи… впредь лежащую на Англии, теперь можно осуществлять, не подвергая Европу бедствиям новой войны»[1394].

«Второй протокол фиксировал вопросы, в которых Солсбери сохранял свободу рук: участие держав в организации государственного устройства “двух Болгарий”; продолжительность пребывания русских войск на Балканах, навигация по Дунаю; Проливы»[1395].

Что же касалось третьего протокола, то он содержал обязательство царского правительства не осуществлять дальнейшее расширение российских границ в Азиатской Турции.

Стороны условились держать протоколы в секрете, однако осуществить это не удалось. 17 (29) мая личный секретарь Солсбери Филипп Карри принес в Департамент договоров Форин офиса два документа. С них нужно было снять копии, затем отправить госсекретарю и в российское посольство. Этими документами были первые два англо-русских протокола. Но копий было изготовлено больше необходимого, и отправились они не только по указанным адресам. Дополнительные копии сделал Чарльз Марвин, служивший в департаменте переписчиком бумаг и одновременно подрабатывавший переводчиком сообщений из России и «добытчиком» новостей для газеты «Глоб». Уже вечером 18 (30) мая тексты двух протоколов лежали на рабочем столе редактора «Глоб». В вышедшем на следующий день номере газеты были помещены наиболее существенные выдержки из них — «вступительная часть и десять параграфов». А через некоторое время Марвин получил чек на 20 фунтов[1396].

Любопытно, что в тот же день, 19 (31) мая, в «Таймс» поступили два сообщения, казалось бы, противоположной направленности. Из телеграммы петербургского корреспондента можно было сделать вывод, что соглашение между Англией и Россией уже состоялось, а в Петербурге «полуофициально» было заявлено, что «не стоит доверять различным сообщениям, раскрывающим подробности соглашения между российским и английским правительствами». Корреспонденция же из Берлина, напротив, не внушала оптимизма по этому поводу: