Впрочем, определенные выводы в Зимнем дворце все же сделали. В Берлин не поехал Игнатьев. Хотя было бы вполне логично послать его туда, ведь именно он был творцом Сан-Стефанского договора и хорошо знал Балканы. Но славянолюбие Игнатьева пугало, а очередных конфликтов с Веной в Зимнем дворце не хотели. В этой связи 7 (19) мая Швейниц в письме к Б. Бюлову сформулировал точный диагноз: «Игнатьев болен болгарской лихорадкой»[1408].
25 мая (6 июня) Шувалов прибыл в Петербург. За время его отсутствия в российской столице настроение императора не изменилось. По-прежнему положение представлялось ему «в мрачном виде». Даже несмотря на заключенное с Англией соглашение, Александр II не полагался «на мирный исход конгресса» и подозревал «английский кабинет в затаенном намерении только протянуть время, дабы лучше подготовиться к войне». Шувалов пробовал возражать, пытался это делать и Милютин, но своих оценок император не изменил.
Возвращаясь 28 мая (9 июня) из Царского Села, Шувалов пожаловался Милютину на слабость Горчакова и недостаточность его инструкций. В ответ от военного министра он услышал следующее:
«Для чего вам инструкции, дорогой граф, и как вы хотите, чтобы вам их давали? Вы знаете положение. Мы не можем больше сражаться. Мы не можем этого ни по финансовым, ни по военным соображениям. <…> Отстаивайте пункты, какие вы сочтете возможным отстоять, и уступайте, лучше уступайте все, чтобы только не сорвать конгресс»[1409]).
По крайней мере, в одном с Милютиным нельзя было не согласиться: если основным следствием анализа текущей внешнеполитической ситуации оказался страх перед войной, которую якобы готовили Англия и Австро-Венгрия, то тогда инструкции российским уполномоченным действительно были не нужны. Точнее они вполне укладывались в эту милютинскую фразу: «лучше уступайте все». Но пройдет совсем немного времени, и Милютин напрочь забудет эти слова и окажется среди тех, кто станет громко выражать недовольство итогами конгресса.
Вечером 28 мая (9 июня) Шувалов отбыл из Петербурга в Берлин, а спустя три дня, 1 (13) июня, в германской столице открылся конгресс европейских держав.
Не стройте иллюзий — отстаивайте национальные интересы. В этой фразе коренился основной урок, преподанный российской дипломатии в Берлине.
Шувалов отмечал, что с первого дня работы конгресса «определилось то», из-за чего он «всегда опасался» его созыва, — англо-австрийский сговор. Шувалов иронично, но с явной обидой заметил Солсбери, с какой быстротой «установилось соглашение между ним и графом Андраши». Однако ответ британского госсекретаря был весьма эффектен: «Вас это удивляет, а мне кажется, что в течение ряда лет и во время деятельности моего предшественника вы удивлялись обратному»[1410]. Не в бровь, а в глаз. Если вы, русские, упускаете свои шансы, то мы, парировал Солсбери, свои не упустим.
Если Боснию и Герцеговину Александр II с горем пополам, но все же согласился уступить Австро-Венгрии, то в отношении перехода к ней Ново-Базарского санджака — анклава, отделявшего Сербию от Черногории, — позиция императора осталась непреклонной — нет. По крайней мере, полученная инструкция предписывала российской делегации еще раз запросить решение императора по этому вопросу в случае, если в Берлине он снова будет поднят австро-венгерскими представителями[1411].
В 1880 г. Шувалов вспоминал, как уже «при первой же нашей встрече» на конгрессе Андраши заявил о желании приобрести, помимо Боснии с Герцеговиной, и Ново-Базарский анклав. Шувалов твердо стоял на позиции, как он писал, «отказаться от каких бы то ни было уступок в этом направлении». Переговоры затянулись до поздней ночи. В результате Шувалов все же дожал Андраши, и тот, «утомившись, умерил свои требования». Андраши согласился не настаивать на полной оккупации санджака, но взамен потребовал от России, чтобы она впоследствии не возражала «против расквартирования здесь нескольких австрийских воинских частей, если это потребуется ради безопасности Боснии и Герцеговины». Кроме того, Андраши взял с Шувалова «обещание тотчас же написать об этом в Санкт-Петербург, откровенно предупредив», что
