Телеграмма с запросом в Петербург была отправлена. Но когда? Если довериться дневнику Милютина, то получается, что в Зимнем дворце ее получили только 15 (27) июня, т. е. на исходе второй недели работы конгресса. Военный министр писал, что в тот день после обеда император созвал совещание, поводом к которому послужила телеграмма, «полученная от графа Шувалова». Милютин по-прежнему называл притязания Андраши «вопиющими», способными якобы нанести «удар всей будущности славянского вопроса на Балканском полуострове». Удар, да еще какой, был нанесен, только не позицией Андраши по «славянскому вопросу», а близорукими взглядами российских политиков по реальным интересам Российской империи и ее будущности. По итогам совещания было решено направить Шувалову телеграмму, чтобы по вопросу уступки Ново-Базарского анклава «он не входил ни в какие новые обязательства с графом Андраши»[1413]. И только приезд из Берлина Нелидова и его подробные объяснения хода переговоров, данные на совещании 17 (29) июня, изменили настроение императора. «К удивлению моему, — писал Милютин, — Государь принял эти вопиющие требования спокойно и снисходительно, сверх всякого ожидания, без дальних рассуждений приказано Гирсу телеграфировать графу Шувалову, чтобы он изъявил согласие на последнее предложение графа Андраши»[1414]. Слов нет, как будто этот Ново-Базарский санджак от сердца отрывали. В итоге в тексте подписанного на конгрессе договора по вопросу Ново-Базарского санджака была зафиксирована формулировка Андраши[1415].
Эмоциональный комментарий, которым Милютин сопроводил принятое императором решение, просто поражает своим идеализмом:
«Андраши, Биконсфилд открыто, цинически заявляют, что им решительно все равно, какая судьба постигнет тот или другой христианский народ, лишь бы отстоять собственные интересы своей страны (выделено мной. —
И это было сказано в условиях, когда инструкции российским представителям, принятые на совещании 27 мая (8 июня), четко указывали, что на конгрессе они обязаны поддержать требование Вены «об аннексии Боснии и Герцеговины», не беря на себя лишь инициативы в этом вопросе[1417]. Как же не хотелось уступать балканские земли члену «Союза трех императоров»… Но за союз надо было платить. Из платонической любви Андраши не собирался поддерживать российские предложения. И чему так удивлялся Милютин? Тому, что глава внешнеполитического ведомства Австро-Венгрии отстаивал «собственные интересы своей страны»? Если у военного министра Российской империи это вызывало удивление, то тогда вполне естественно, что итоги конгресса в Петербурге сочли за поражение.
«Мы рассчитывали…» На что? На то, что Бисмарк из благодарности за 1870 г. станет возражать против аннексии Веной Боснии, Герцеговины и какого-то там балканского санджака, встанет на сторону России, испортит свои отношения с Австро-Венгрией и тем самым направит ее в сторону основного германского соперника — Франции. Если же Вена захочет силой оружия возражать России, то тогда, как считал Александр II, император Вильгельм просто
