Неприятие шуваловской инициативы мотивировалось главным образом тем, что в обмен на гарантии Австро-Венгрии сегодня в Петербурге получали обязательства Германии только на будущее, ибо сейчас Россия к захвату проливов не готова. Однако трудно не признать, что даже тогда этот аргумент выглядел весьма неоднозначно. Ведь во второй половине 80-х гг. целостности Австро-Венгрии, по крайней мере извне, ничто не угрожало, и подобную гарантию можно было также рассматривать как перспективную. Если, конечно, не принимать в расчет тайных надежд Петербурга на то, что в скором времени Австро-Венгрию потеснят на Балканах. Но кто? Сербия, Болгария и Румыния оказались в то время в сфере австрийского влияния. Маленькая Черногория? Но это было просто несерьезно. Так что реальным камнем преткновения опять оказывалась политика Вены и ее балканские интересы. В Петербурге посчитали, что гарантировать целостность дунайской монархии и ее преобладающее влияние в Сербии — это уже слишком.
Александр III был сильно раздражен на Вену. Но куда круче забирал его военный министр П. С. Ванновский. 9 (21) января он говорил Гирсу, что мы должны воспользоваться теперешними обстоятельствами и броситься на Австрию, «которую мы бы славно раскатали». Настойчивый совет Бисмарка договориться с Веной «по вопросу о господстве над балканскими государствами» Ванновский понял как возможность «раскатать» ее военными средствами. Он уверял Гирса, «что говорил об этом с государем, который якобы ему возразил: “Да, но немцы нас в Вену не пустят”, на что военный министр будто бы заметил: “Я имею в виду не Вену, а Карпаты; нам взять Галицию, а там я проложу границу”»[1603]. Какие уж тут гарантии Австро-Венгрии, если военный министр Российской империи собирался ее «раскатывать» и выгонять из Галиции.
В этой связи вставали вопросы: а как соотносилась с подобными настроениями задача овладения проливами и до какого предела ее можно было рассматривать лишь как перспективную? Если для решения этой задачи последовательно и упорно не формировать благоприятные внешнеполитические условия, то она имела все шансы окончательно растаять в тумане временной неопределенности. А желание «раскатать» Австро-Венгрию никак не способствовало формированию таких условий. Помимо этого, никто не собирался покорно сидеть и ждать, покуда Россия созреет для захвата проливов. Количество претендентов на участие в турецких делах с начала 1880-х гг. стало возрастать. Именно с этого времени туда все активнее стала проникать Германия.
В конце января 1887 г. после новых бесед с послом Павлом Шуваловым Бисмарк, к своему огорчению, начал понимать, что столь удачно закрученный замысел срывается и Петербург опять, как при Горчакове, начинает пятиться назад. В этих условиях он попытался надавить на Россию, предприняв обходной маневр на британском направлении. 12 (24) января по поручению канцлера посол Германии граф П. Гатцфельд явился к Солсбери и, говоря о возможной войне его страны с Францией, прямо поставил вопрос: поддержит ли Англия в этом случае Австро-Венгрию и Турцию против России, если Германия организует их в качестве сдерживающих факторов попыткам Петербурга оказать поддержку Парижу. Но на подобного рода прямые вопросы Лондон не привык отвечать прямо. Солсбери заявил послу, что, по его мнению, возглавляемое им правительство должно бы так поступить, но он не уверен в поддержке парламента и поэтому не может давать твердых обязательств. Однако упускать эту одновременно антифранцузскую и антироссийскую нить Берлина Солсбери тоже не хотелось. Недаром в письме британскому послу в Париже Э. Лайонсу он высказал надежду, что франко-германская война избавит Англию от той «непрерывной пытки, которой Франция подвергает ее» в различных частях света[1604]. И поэтому, когда близкая к премьеру газета «Стандард» заявила, что «Англия не может стать на сторону Франции против Германии», всем стало ясно — это положительный сигнал Солсбери канцлеру Германской империи[1605].
Так поступил премьер-министр Великобритании, а как повел себя российский император после того, как заморозил инициативу Петра Шувалова? 10 (22) января в Петербург пришла депеша посла в Париже барона А. П. Моренгейма, в которой был изложен запрос министра иностранных дел Франции Эмиля Флуранса: «может ли Франция рассчитывать на моральную поддержку» российского правительства, если Германия выступит с требованием разоружения французской армии. Напротив этих слов телеграммы Александр III написал: «Конечно да». Гирс и Ламздорф оказались в полном смятении. Они намеревались проигнорировать телеграмму посла, ограничившись лишь ее проверкой в Берлине Павлом Шуваловым. Но такая реакция императора…
