Он вообще никогда не стремился слыть ни королём, ни запальчивым сивым принцем, ни каким-нибудь внеочередным сильнейшим человеком на земле, ни даже пресловутым рыцарем или воином на страже навязанного порядка, в котором от порядка единица, помноженная на крионически замороженный ноль.
— Что я «что»? — чуть язвительно, чуть наигранно безразлично и чуть устало — пожалуй, усталость была единственным, что хоть сколько-то пахло редкой заезженной честностью — переспросил Мишель, отводя в сторону взгляд и прекращая, наконец, сопротивляться — пусть себе хватается за его чёртову руку, собака седая, если заняться больше нечем. Рано или поздно всё равно надоест, а спорить или скандалить, тем более впустую, больше почему-то не хотелось. — Если уж начал говорить, то договаривай до конца. Терпеть не могу таких вот тряпок, которые только и умеют, что чесать своим хреновым языком и тут же поджимать хвост, едва запахнет горелым.
Тип, который олений, выслушав его в подозрительно снисходительном молчании, сощурил глаза, пожевал губу. Задумчиво и рассеянно покосился на зажатую в пальцах руку, осторожно и неуверенно разжал свою хватку, наблюдая, как юнец, отдёрнув награждённую будущими синяками конечность, провёл по потемневшему запястью подушками пальцев, скованно разминая затёкшую плоть. Мазнул взглядом по заснеженному лицу в залегающих тут и там пятнышках-черняках, по длинной чёлке на мерцающие чахлым небом глаза, по собранным в хвост растрёпанным волосам, по поднятому воротнику пальто и обтягивающей шею горловине шерстистого пуловера с ершистым, как и характер его удивительного обладателя, начёсом…
— Поэтому ты едешь куда-то в грустном одиночестве в канун Сочельника, хотел бы я сказать… — с ноткой не такой уж и виноватой вины выдохнул седой пёс, меланхолично разводя беспокойными руками, а потом, чуть помолчав и уловив неожиданно беззлобное фырканье смирившегося с его присутствием Мишеля, с куда как более тёплой улыбкой договорил: — Но ведь и я делаю то же самое, верно? Выходит, и у меня характер отнюдь не такой хороший, как я тут пытаюсь тебе показать. Или, может, дело вовсе даже не в наших с тобой характерах, скверностях или что там бывает ещё, а в том, что мне и тебе просто…
Мишель, застрявший в этой вот сумасшедшей инсценировке с картонными драконами и голубыми елями из наметённой мишуры, с дворцами из дорожного папье-маше и доспехами из старых консервных банок вдоль накрытых льдистым настилом обочин, вновь неуверенно скосил чуть заинтересованный взгляд. Приподнял брови, когда седовласый, продолжая удерживать извиняющуюся улыбку, протянул ему руку ладонью вверх — неуловимый, но немного не совсем тот жест обоюдного доверия, которым принято обмениваться при очередном мало что значащем знакомстве ради совместного смешения заскучавших микробов и пары скользких поверхностных слов.
Этот конкретный жест был больше похож на негласную спасительную присягу, предложенную тоскливой принцессе-в-замке, заточённой в друзу, янтарную смолу да плен собственного волосяного золота — нежно, с просьбой-надеждой, с зелёной кровью ящера на обнажённых пальцах, ошибочно принятой глупой деви́цей за тёплое одуванчиковое молоко. С дрожащими грубыми мозолями, линиями-созвездиями, пересечёнными шрамами да с приторным душком потной конской сбруи, смешавшейся с запахом железного человеческого тела: солёного, вскрытого, не оставившего при себе пугающе ничего.
В общем, руку во имя судьбоносной встречи белый пёс протягивал так, как протягивать было не принято.
Особенно, когда на шутовском запястье с задравшимся меховым рукавом ненароком проглядывал дурацкий цветочный браслет с оттенками развесёлой переливчатой радуги — настырно кричащий символ в сообществе простых и прямых фломастерных линий, извечный романтизм и извечное пагубное клише, навешанное на планету, точно стеклянные шары-снегири — на большую синеиглую ель.
Мишель его руку не принял — показушно прицыкнул, недовольно отвернулся к окну, буркнул что-то о том, что пошёл бы этот вот новый знакомый, который ни черта не знакомый, обратно в свою паршивую будку, жрать-пить-греметь и не-трогать-его-волосы, которые неправда, ни хрена никому не мешают, придумай что-нибудь получше, дурацкий неудавшийся клоун.
Правда, и наглеющий Клаус без оленей, конечно же, никуда не пошёл.
Вернее, вроде бы как пошёл, но только на одну минуту и двадцать шесть невольно отсчитанных разнервничавшимся Бейкером секунд…
Пока, собрав всё своё разбросанное барахло, едва умещающееся в руках, не вернулся обратно, невозмутимо устроившись под боком сгустком ударившего в голову наркотического гашиша, острого дурмана, мириадами расползающихся по коленям безделушек и быстрым грохотом заведённого малиновым ключиком паточного сердца, безошибочно почуявшего сладкое, тёплое и томительное, которое только единожды в год, единожды в ночь, единожды в жизнь.