Выгнать — не выгнать, сказать — не сказать, умереть — и то невозможно, и у Мишеля, то холодеющего, то столкнутого в напекающий до раздавленных костей жар, получалось только слепо вглядываться в налипающую на стёкла снеговерть, проплывая призраком сквозь сменяющие друг друга крохотные города, становясь всё ближе и ближе к изначально известному несчастливому финалу, последнему минорному «до», слякотной соли под ботинками и табачному прибою да запаху испачканных смятых простыней, годами баюкавших сугробы чужих изношенных тел.
— А хочешь поесть? — вторгаясь во все и каждую запретные мысли, сметая всё, что вьюги-бураны успели нашвырять, разрушая горькое безумие вроде бы самой искренней на свете улыбкой, спросил вдруг святочный сумасшедший, притрагиваясь кончиками пальцев к рукаву дёрнувшегося мрачного юнца.
Сделал он это снова так неожиданно, неправильно и правильно одновременно, что заблудившийся в самом себе Мишель слишком поздно рыкнул мало кого впечатлившее отрицательное «нет» — сероглазый чужак, досчитавший до трёх и решивший, что и этого времени вполне хватит, уже не слушал.
Оставив его ненадолго в покое, возился в прихваченной брюхастой сумке, живо вытаскивая на подвесной автобусный столик завёрнутые в фольгу ножки жареной индейки в просыпающихся наружу сухарях, убранную в пластиковый контейнер подсолнечную картошку с луком и розмарином, безымянные баночки, безымянные странности, которых Бейкер, проживший два десятка почти что полных лет, отчего-то никогда не встречал прежде даже за глаза.
— Хрустящие вареники с карпом — это по-польски. Английские сосиски в беконе и немного рождественского пудинга с фисташками, мятным сиропом и малиной. Буш дё ноэль — шоколадный французский рулет. Печёные овощи, мандариновый пирог и козули в глазури — куда же без них в Рождество, м-м-м? — затараторил седой безумец в красной мохнатой шубе, довольно потирая выбеленные снегами ладони. — Я успел всё это накупить перед самым рейсом, едва на него не опоздал, а потом вдруг понял, что и аппетита у меня почему-то нет… Не было, пока не увидел тебя, если точнее. Ты всё-таки и правда прости, что я такой идиот и додумался дёргать тебя за волосы — не знал я, что ещё можно сделать, чтобы привлечь твоё внимание, а ты совсем не похож на того, кто захочет познакомиться по-хорошему. Я ведь угадал?
Мишель, который дикий и никем за всю жизнь не приручённый, который день изо дня боялся чужих подступающих теней и не доверял ни одному на свете человеку, поспешно, но запоздало спрятал смятение за нехотя выпущенными зубами, за вздёрнутым в порыве подбородком и отведённым в сторону взглядом, за тихим сиплым рыком и коротким:
— Закройся ты уже. Мне не интересно, что у тебя есть, куда ты опоздал, не опоздал, или что там ещё у тебя приключилось… Я не голоден. Ешь сам и проваливай обратно на своё чёртово место. Не звал тебя сюда никто.
Мишель привык, что люди обычно на знакомстве с ним не настаивали. Едва услышав первый надлежащий ответ — мгновенно вспыхивали, уязвлялись, бесились, пожимали плечами, плевались и отфыркивались запихнутыми в глотку змеиными чешуйками. Топали ногами, накрывали матерной руганью, будто хлёстким одеялом, уходили, оставляли в сомнительном покое, давно ставшем чем-то до безымянности потерянным и потёртым, приевшимся, привычным и постным, как измыленная лошадиная спина под седлом из искусственной кожи.
Он правда к этому привык, но…
Седоголовый человек с дурацкими польскими карпами никуда уходить не собирался, сколько бы он ни раскрывал рта и ни пытался на него орать.
Даже сейчас вот рассмеялся, нарисовал совершенно чокнутую и до постыдного незаслуженную добродушную улыбку, протянул руку, попытавшись потрепать по пушистым, кое-где успевшим спутаться волосам. Снова напросился на обречённый на провал неохотливый удар, ловко увернулся и деловито, демонстрируя какой-никакой опыт, перехватил судорожное запястье, умело нащупывая тот поводок, за которым одичалый зверёк, давно подсознательно мечтающий о родном привечающем доме, обескураженно хватался зубами за протянутые мясистые куски, не кости, чуть надкусывал, поджимался, отступался, лизал.
Любое существо, когда-либо ступившее на землю, было создано для любви, любое существо было создано для заботы — вбирая ту или отдавая, каждому ведь своё, — и любое существо, столкнувшись лицом к лицу с тем, кто готов был утопить его в этой любви, в сумасшедших бескорыстных улыбках и шквальном тепле уносящих морских глаз с седым причалом, не могло ему по-настоящему воспротивиться, отдаваясь валовому напору с привкусом кокосовой ламинарии и кожурой смоченного в бренди красного грейпфрута.
Особенно, когда весь прежний мир разом твердил, что такие — неприкаянные да заблудшие, хромые да горчащие — ничьей любви не заслуживают.
Просто не смогут, не выдержат.
Не найдут.