— А тебе что дают? Чем платят? — не отставала Сара.
— У кого что есть — соль, дрова, можно зерном. Вон Гапа опять пришла — не пущу! Должна она мне!
Услышав это, одна из женщин в «очереди» сделала шаг в сторону, опустилась на корточки и тихо заплакала.
Сара вернулась ко мне в задумчивости. Однако размышляла она не долго:
— Снимай трусы!
— Не понял?!
— Чего тут понимать-то? Халат у тебя есть, чтоб прикрыться, а трусы снимай!
— Н-ну, ладно, — пробормотал я в полном смятении, — буду ходить как все…
С моими семейными трусами в руках (не слишком чистыми, кстати) она подошла к хозяйке очага:
— Возьмешь в уплату?
Та пощупала ткань, и глаза её алчно вспыхнули:
— Пять дней пеки — хоть всю печь заваливай!
— Щас! — возмутилась Сара. — Ты посмотри, какая ткань! Какой рисунок! Это ж глаз не оторвать! Двадцать дней… понемногу.
— Да ты в своём уме?! — взвизгнула хозяйка. — Какие двадцать?! Ну, десять, если лепёшек немного. Но ты же вон какая толстая — небось, всю печь лепёшками займешь! Чего тогда сама не топишь?
— Я вообще не топлю и тесто не мешу, — гордо и важно заявила Сара. — Я богине служу, она меня и кормит.
— А-а, из этих, что ли? — догадалась о чём-то туземка. — Какой богине-то?
— Э-э… м-м-м… Богине Доброты.
— Не слышала про такую.
— Оно и видно, — презрительно усмехнулась Сара. — В общем, давай так: ткань твоя, а Гапа тебе ничего не должна. Она двадцать дней печет лепёшки на твоих дровах.
— Десять! — возразила хозяйка. — Она мне много должна, она каждый раз обещала принести, а потом снова обещала, а я, дура, верила!
— Неправда! — подала голос Гапа. — Я тебе за три выпечки должна!
— За четыре!
— Нет, за одну я отдала!
— Ладно, — сказала Сара, — ткань твоя, а она ничего тебе не должна и семнадцать выпечек — её право!
— Двенадцать и не больше!
— В общем, пятнадцать или отдавай ткань, и мы уйдём отсюда.
— Ладно уж…
Когда процесс закладки был закончен и начался процесс собственно выпечки, Гапа подошла к Саре, опустилась на колени и стала целовать ей руку. Та, естественно, руку отобрала и велела встать. И началось женское бла-бла-бла. А я навсегда остался без трусов…
Потом мы отправились к ней в жилище, где бла-бла продолжалось. Описывать санитарное состояние дома бесполезно. Вполне допускаю, что по местным понятиям здесь было очень чисто и убрано. Невольно подумалось, что под земляным полом единственной комнаты вполне могут лежать бренные останки уважаемых предков.
Потом настало время забирать готовые лепёшки. Хозяйка решила отправить за ними дочку и долго что-то втолковывала ей во дворе.
Из всего женского трёпа я понял только, что Гапа попала в беду. Её муж имел неосторожность погибнуть в каменоломне, а такое здесь не поощряется — пенсию за погибшего кормильца не выплачивают. Иначе все мужики перестанут соблюдать технику безопасности и вместо работы начнут дохнуть или калечиться. В общем, ей приходится жить на одну женскую пайку зерна, которая составляет половину мужской. Правда, большинство её детей умерли ещё в раннем детстве, остались лишь трое, так что прокормиться кое-как можно. Староста обещал при первой же возможности приискать ей нового мужа.
В процессе общения дамы решили вместе сходить за водой на речку — километра полтора через поле. Я заподозрил, что меня предполагается использовать в качестве основного водоноса, но быстро выяснил, что мужчинам здесь носить воду нельзя. То есть пригнать ишака с грузом полных кувшинов можно, а вот самому пройтись с кувшином — нельзя. Впрочем, до воды мы не дошли. Точнее, дошли, но…
Когда мы вышли из нашей «улицы» на основную «трассу», то нос к носу столкнулись с двумя полуголыми, наголо бритыми и разрисованными в три цвета мужиками. Их габариты были вполне сопоставимы с моими, на руках бугрились мускулы, а рожи выглядели вполне сытыми. Вооружены аборигены были палками, которые держали в руках, на поясах висели большие ножи в ножнах.
На женщин они внимания не обратили, а вот мне очень обрадовались:
— А ты что здесь делаешь? Старый пень сказал, что всех до единого отправил на работу! Значит, не всех. Пойдем-ка с нами парень!
Они перехватили палки, и стало ясно, что сейчас они примутся меня ими охаживать — просто для профилактики.
Я оглянулся по сторонам — в этом месте центральная улица изгибалась хитрой дугой и ни в одну сторону далеко не просматривалась. Однако я решил свести риск к минимуму:
— Погодите, господа, погодите! — я склонил голову и прижал руки к груди. — Нужно показать вам что-то очень, очень важное! Ваш начальник будет доволен!
— Что ты бормочешь, смерд? Пошли!
— Это совсем близко, — умоляюще лепетал я показывал рукой обратно в проулок. — Всего несколько шагов и вы сами увидите!
Согнувшись в раболепной позе (как я её представлял), я пятился в проулок, бормотал чушь и звал их за собой.
Недоверчиво, с большой неохотой они всё-таки последовали за мной. Когда последний углубился метра на два в проулок, я указал наверх и радостно вскрикнул:
— Смотрите же, смотрите!
