Где-то неподалеку сработала сигнализация у машины, наждачкой проехав по нервам Эли. Она устала думать, копаться в себе, отказывать себе в простых желаниях. Весь мир стал одним большим знаком вопроса. Если она столько лет не замечала влюбленности Славы, то что говорить об остальных? Элю мало волновали чувства других, но теперь она ощущала себя романтическим дальтоником. Когда все вокруг понимают чувства, а она – нет, не различает их оттенки! Ее броня, характер и неуязвимость вдруг перестали быть выбором и стилем жизни, а оказались – возможным отклонением, дефектом мировосприятия.
– Потому что я больше так не могу! – Отложенная до лучших времен истерика подкатила комом тошноты и рвалась наружу злыми словами. – Я даже не понимаю, чего твой брат от меня хочет!
– Он влюблен, – буднично, словно это была базовая настройка Кирилла, произнесла Мари.
– А я – нет! И не хотела, чтобы он влюблялся, Мари! Я ведь сразу сказала ему, что это на одну ночь. Я говорила тебе, рассказывала вам о том, что не ищу отношений и не хочу их. Я предупреждала вас обоих, что ничего из этого не выйдет.
– Но… – начала было Мари, но Эля одним взглядом остановила ее попытки оправдаться.
– Нет, не «но»! Ты подталкивала нас друг к другу как могла. Я каждый раз повторяла Киру, что это не свидания, что мы просто проводим время вместе, что я не влюбляюсь! На что вы рассчитывали? На чудо? А теперь ты смотришь на меня с обвинением, потому что твой брат страдает! И виновата в этом почему-то я! На мне, как на будке трансформаторной, надпись огромная «Не влезай!». Ты подначила брата, он влез, а теперь вы удивляетесь, что его жахнуло током!
– Я не виню тебя, – тихо-тихо проговорила Мари, глядя себе под ноги на ярко-зеленую молодую траву.
– Винишь. Не нарочно, конечно, но в тебе уже просыпается это липкое чувство ненависти ко мне как к источнику боли для близкого человека. Я знаю, Мари, у меня двое таких, за которых я ненавижу достаточно много людей.
– Я думала, ты всех ненавидишь.
Они засмеялись одновременно, но у каждой звенели слезы в этой спонтанной нотке радости.
– Я не хочу никого заставлять страдать. Ты очень нравишься мне, и Кирилл – тоже. Но я не дам вам того, чего вы хотите. Я уже прожила, как оказалось, целую вечность в дружбе с человеком, влюбленным в меня. И повторять не хочу. Ты будешь лишь больше злиться, а он – страдать. А я – и то и другое.
– Нельзя решать за других.
– Я слышала это… буквально вчера, – усмехнулась Эля. – Но я за себя решаю. Я этого не хочу. Вот и все.
Вчерашнее намерение попытаться влюбиться казалось глупым. Эля поняла это, едва проснулась у Славы. Нельзя заставить себя любить, особенно – если не умеешь.
– И что теперь? – Мари спрашивала осторожно, словно боялась, что Эля снова начнет кричать.
– Мы с тобой станем просто коллегами. Никаких разговоров о Кире, настольных игр и всего такого. А с ним… Мне нужно немного времени – понять, как лучше закончить наше общение.
– Он не захочет просто так…
– Мари, он взрослый человек, он должен понять.
– Он влюблен, Элеонора Александровна.
– Значит, я буду той самой стервой, что разбила ему сердце. Ну, знаешь, которых припоминают, когда нужно на кого-то позлиться или списать свои неудачи. Я это умею – быть постоянной тварью в чьих-то разговорах на кухне.
– Не в этот раз, – Мари остудила приросшую к Эле улыбку холодной и заносчивой стервы.
– Но я постараюсь, Лисеныш, я очень постараюсь оттолкнуть твоего брата подальше. У него, как ты помнишь, еще столько всего впереди, и нигде в этой летописи мое имя не значится. Спасибо за обед.
Эля встала, задерживая взгляд на расстроенной Мари. Она, как всегда, источала свет и искусство, ее бы рисовать или писать о ней стихи, а не заставлять рукавом слезы стирать со скул. В этой девочке Эля видела столько красоты и очарования жизни, что даже немного завидовала: ей такой уже не быть. Мари напоминала Белку – правда, не сегодняшнюю. А ту младшую сестренку, которой Белка была еще полгода назад, может, год. В них обеих таилось что-то прекрасное: не модные ныне просветленность и осознанность, а что-то нутряное и природное. Рядом с такими людьми всегда хотелось жить, быть лучше, много чувствовать и забывать о времени как таковом. Эля как-то нелепо потеряла связь с Белкой – не вынужденную, семейную, а скорее дружескую, построенную на желании проводить время вместе. И вот сейчас она теряла Мари. Нелепо и больно.
– Скажи в офисе, что я… взяла выходной. Не смогу я работать в таком настроении.
– Прости, – это больше походило на всхлип.
Эля сделала полшага к Мари, убрала с ее лица волосы и провела большим пальцем по влажной щеке.
– Ты не виновата, Лисеныш, что веришь в любовь. Не потеряй это, ладно?
