Двери лифта распахнулись в тот момент, когда Белка уже готова была разрыдаться, театрально осев на пол. Она понимала, что Мишка не заслужил этой дрянной сцены, но ничего не могла поделать. Лишь бы спрятаться в железном нутре лифта, выйти из здания и уехать подальше, сбежать хотя бы на сегодня. Ирина не заслужила тайных выяснений отношений на вечере своего триумфа. А если Белка и захочет что-то обсудить со Змеем после сегодняшней встречи, то знает, где и когда его искать.
– Я не понимаю, что с тобой происходит, – тихо начал Мишка, когда лифт поплыл вниз, отсчитывая спасительные этажи, – но я переживаю. Такси сейчас приедет – я сделаю так, как ты просишь. Но надеюсь, что, когда тебе станет лучше, мы поговорим.
– Обещаю, – прошептала Белка, вжимаясь в зеркало за спиной. Каким бы ни стал этот разговор, она должна его Мишке – а там будь что будет.
Ночь оказалась прохладной, но Белка отказалась от предложенного Мишкой пиджака – нервно дернула плечом, едва его пальцы коснулись ее кожи. Вести себя как раньше ощущалось неправильным. Белка чувствовала себя грязной и виноватой, злилась на Мишку за то, что он слеп и глух, буквально ненавидела Змея и жалела ни о чем не подозревающую Ирину… Гадкие неправильные чувства, неверные, как и решения, что она принимала все эти месяцы. Или годы?
Нырнув в такси, даже толком не попрощавшись с Мишкой, Белка сползла по сиденью вниз и безжалостно размазала макияж по щекам. Все, маску можно было снять, грим идеальности стереть. Думать физически больно, не вспоминать его лицо – невозможно. И этот тягучий взгляд сине-серых глаз, о котором так долго мечталось…
Знаки. Белка вслушивалась в песню, играющую по радио, и тщетно сдерживала нервный хохот. Вот уж где точно – знаки, вселенная подсказывает, что не стоит влюбляться, с помощью попсовой песенки Mary Gu. Почему все такие песни – простые и отчаянные – больно бьют под дых, когда дело доходит до реальных страданий? Не какие-то красивые баллады вдвое старше самой Белки, не классическая музыка и даже не любимый исполнитель. В минуты отчаянной боли твоими друзьями становятся эти песни, вырванные из души честно и без купюр. Вот и Белка подумала, что на всю жизнь запомнит это «не люби, пожалуйста».
Дом поглотила темнота. Белка ступала по дорожке медленно, раскачиваясь то ли от выпитого алкоголя, то ли от того, с какой скоростью земля уходила из-под ног. Очень хотелось плакать – этого жаждал измученный мозг. Но слез не было. Белка вообще не могла осознать, что происходило и как на это реагировать. Словно она в центре комедии абсурда, но все настолько возведено в абсолют, что даже не смешно.
Сбросив туфли в прихожей, Белка поспешила подняться наверх, чтобы не рассматривать себя в зеркале. И там, на приеме, и в зеркале заднего вида такси, и сейчас на нее из отражения смотрел кто-то другой, а сил сражаться с ним не было. Даже оправдываться. Просто упасть на кровать и, желательно, завтра не проснуться. Больше никогда не просыпаться – единственное решение этой чертовой ситуации.
Белка уже минула родительскую спальню, когда резко затормозила и вернулась обратно. Через приоткрытую дверь она заметила Элю, лежащую посреди кровати прямо в толстовке и джинсах. Белка шагнула в комнату и заметила, что сестра не спит – пялится в потолок немигающим взглядом. За Элей отчетливо выделялся еще один силуэт, лежащий спиной к двери. Пришлось сделать еще пару шагов, чтобы опознать в темном пятне Тёмыча. Он даже лежа выглядел сгорбленным, сжатым в комок от переживаний. Белка внезапно ощутила такое единение с братом и сестрой, что не раздумывая заняла свободный край кровати. Она свернулась в комок спиной к Эле, ощущая себя маленькой и усталой. Как и все в этой комнате.
Белка так и лежала, потихоньку осознавая, что она натворила. И что в этом личном аду больше всего на свете ей хочется сейчас смотреть в сине-серые глаза человека, чье лицо наконец обрело такие запретные, но очень желанные черты. Слезы переполнили Белку настолько, что покатились по лицу на жесткое покрывало, оставляя на нем безобразную, как эта история, кляксу.
– По-моему, нам всем пора поговорить.
Голос скрипел – и это была отнюдь не метафора. Эля проснулась в той же позе: лежа на спине, в толстовке и джинсах. Веки едва разлеплялись от слез и засохшей туши, а шея и вовсе просилась в отставку. Мелкие за ночь никуда не делись – лежали по обе стороны от нее на родительской кровати.
– Эль… – начал было Тёмыч своим не менее скрипучим голосом и закашлялся.
