– Сегодня – День защиты детей. Так что я должна знать, как мы все оказались вот здесь и от чего мне вас защищать. Даже если это вы сами. Через двадцать минут на кухне – и не пытайтесь сбежать. Хватит уже – всем нам хватит.
Белка сползла с кровати первой – Эля видела лишь спину сестры, сгорбленную и такую хрупкую. Вечернее платье измялось, добавляя этому утру драматичности и узнаваемости: если ты уснула в красивом платье и не смыв макияж, то, скорее всего, счастливый вечер оказался трагедией, где тебе приходилось улыбаться, пряча желание сдохнуть здесь и сейчас. На языке вертелось слово «уязвимость» – и не только в отношении Белки. Они втроем воплощали собой эту уязвимость, обнажали ее друг перед другом и перед миром. Хотя до того не только Эля казалась непоколебимой: к Белке просто было не подобраться, за что в ее идеальности цепляться? А Тёмыч оставался на людях непробиваемым и порой слишком великодушным. Так что теперь их ранимость подсветилась совместной ночевкой в родительской спальне.
Эля оставила Тёмыча, зная, что он обязательно спустится: уходить в себя больше не было сил ни у кого. Она зашла в свою комнату, вытащила из шкафа пижаму и поплелась в ванную на первом этаже – ближайшую, судя по шуму воды, заняла Белка. Видок, конечно, был так себе, но это последнее, что интересовало Элю. Хотелось просто умыться, укутаться в мягенький хлопок и рассказать наконец мелким, как сильно она ошибалась всю жизнь. А еще узнать, что творится в головах ее любимых людей, – и если с Тёмычем хотя бы приблизительно было понятно, то вот Белка удивляла и беспокоила Элю уже давно. Только поговорить нормально не выходило. Может, стоило выстроить сестринское доверие заново?
Белка, конечно же, суетилась с завтраком. Включала кофемашину, выкладывала на стол хлеб, сыр, масло и всякие вкусности. Словно все в порядке, словно руки у нее не дрожали, просыпая зерна. Эля не стала дожидаться звона битой посуды и взяла на себя эту часть подготовки. Тёмыч просто выволок себя на кухню. Оглядевшись, он вышел на задний двор и вернулся с пепельницей.
– Родителям ни слова, – мрачно произнес он. Курить в доме не позволялось даже отцу, но на дне запреты уже ничего не значили.
Усевшись за стол, они молча таращились в чашки с кофе. Эля хотела первой сделать шаг, но Белка ее опередила:
– Я влюбилась.
– Я не могу влюбиться.
– Я просто больше не могу.
Подряд эти признания звучали так нелепо, что сдержать нервные смешки не удалось никому. Но смех Белки перерос во всхлипы.
– Рассказывай. – Тёмыч достал сигарету и передал пачку Эле.
– На голодный желудок, – скривилась та, но все же последовала примеру брата.
– В Гаткином ресторане есть бракованная випка: там слишком хорошая слышимость между ней и соседней. И из этой соседней со мной как-то заговорил мужчина. Мы просто болтали, шутили… – Белка всхлипнула снова, и у Эли самой едва слезы не навернулись.
– Давно?
– Еще зимой…
– И ты все это время?..
– Нет, черт! – Белка по-детски ладошкой размазывала слезы. – Сначала это все было просто нелепой случайностью, но мне понравилось так болтать. Шалость, дурость – как хотите называйте. И я предложила встретиться так же через неделю. И он пришел. И потом опять. Мы проводили вот так через стену пятничные обеды, и я никогда и ни с кем так не разговаривала. Я не знала, кто он, а он – кто я. А потом я поняла, что это становится серьезным и перестала приходить. Месяц меня там не было, но выкинуть его из головы не получилось. И я стала думать: а правда ли я хочу замуж за Мишку, живу ли я вообще свою жизнь?
– Какие интересные вопросы… – Эля сделала последнюю затяжку и потушила сигарету. Кофе горчил, но по-другому в это утро и быть не могло.
– Ты ответы нашла? – поинтересовался Тёмыч.
– Тогда – нет. И поэтому снова вернулась в «О май Гат!». А он ждал. Приходил каждую пятницу, пока я снова не заговорила с ним через стену. Все понеслось по новой, и я влюбилась.
– В голос за стеной?
– В себя, когда я с ним разговариваю. И в голос за стеной тоже немного.
– Так, может, стоит уже встретиться в одной випке и поговорить лицом к лицу?
– Мы и встретились… только не в випке. А вчера на показе моей клиентки. Он оказался ее мужем.
– Ты уверена? – Тёмыч крутил в пальцах новую сигарету, но закуривать не спешил.
– Я узнала его голос. И он меня тоже узнал – Мишка назвал меня Белкой, а я именно так ему и представлялась. Боже, Мишка!
Белка уронила голову в ладони. Эля заметила, что сестру трясет, поднялась найти ей плед. В голове не укладывалось – какой-то глупый сериал происходил с ними здесь и сейчас. Укутывая Белку, Эля обняла ее, целуя в макушку.
– Что ты собираешься делать?
– Я не знаю. Пока – скажу всем, что заболела. У меня нет сил разбираться, разговаривать с Мишкой – я ничего не хочу. Вот такой я хороший человек!
– Конечно хороший. Чувства не делают тебя плохой.
– А измена – да! Это же хуже, чем переспать с кем-то, – влюбиться в другого, не закончив отношения. Отвратительно…
