– Это тот школьник, с которым я тебя видел? – Узреть наконец хитрый прищур и усмешку на лице Тёмыча было приятно: Эля скучала по такому брату. А вот формулировки неприятно кололи.
– Он не школьник, просто чуть младше…
– Меня? – уточнил Тёмыч.
– Белки, – Эля растянула губы в подобие нервной улыбки. Не разговор, а сплошные триггеры.
– Ого! – выдохнула Белка. – Это, конечно, немного странно: ты же обычно даже на ровесников свысока смотришь, но не то чтобы катастрофа.
– Спасибо, что так аккуратно выразилась.
– Но проблема же не в возрасте, правильно?
– Да там, Тём, проблема во всем. Я лет на восемь его старше, не приспособлена к отношениям от слова совсем, так еще и не умею любить. А он влюблен и… Он хороший. Со мной – хороший, даже при условии моих заскоков.
– Так ну и встречайся с ним, в чем проблема?
– Возвращаемся к началу истории: я не умею любить. Мне все равно как будто. Да, с ним приятно проводить время, он интересный человек и мне нравится внимание и забота, но никакой романтики и чувств. А он хочет, чтобы я его любила. Не говорит, конечно, но точно хочет, я знаю. И тут уже вопрос не только в нем, а во мне тоже. Вдруг я никогда так и не влюблюсь – буду старой шикарной женщиной, которая снимает малолеток в барах, а живет в безэмоциональном одиночестве.
– Ну ты как будто уже… – хохотнул Тёмыч, и сестры поддержали его улыбками.
Белка покачала головой и принялась мастерить бутерброды. И Эля, и Тёмыч следили за монотонными движениями ее рук с неким облегчением. На этой кухне впервые, наверное, никого не осудили, приняли все неровности и ошибки, согрели в теплом коконе любви. Они есть друг у друга. И всегда, конечно, были, но осознали и почувствовали это сейчас. И, даже если придется разбираться со своей жизнью один на один – кто ж еще разрулит твои проблемы, если не ты сам, – они всегда могут прийти сюда за поддержкой, за молчаливыми объятиями друг друга.
– Тебе нужно поговорить с этим твоим…
– Кириллом.
– Кириллом. – Тёмыч не стал называть его школьником: он теперь часть истории Эли, и это нужно уважать. – Скажи ему все как есть. Не просто, что он тебе не нравится, а то, что у тебя не получается влюбляться.
– И сходи к врачу, – внезапно твердо вступила Белка. – Я не говорю, что ты больна или что-то еще, но, возможно, у этой ситуации есть какая-то причина…
– Из детства, – снова хохотнул Тёмыч.
– Скорее всего, – ошарашила их Белка, которая до этого всегда с любовью и уважением говорила о родителях, игнорируя неидеальности, которые есть в любой семье. – Или нет. Неважно на самом деле. Просто поговори с тем, кто сможет тебе действительно помочь. История с Кириллом может быть на года, а может закончиться завтра, но тебе с собой жить всю жизнь. И если что-то тебе непонятно и некомфортно – с этим нужно работать. Ради себя, Эль. Быть уязвимой…
– Нормально. И это пора понять нам всем – я вот только утром об этом думала. Тём, тебе пора жить. Не имитировать жизнь, – Эля на корню пресекла попытки брата оправдаться. – Возьмись за себя, пожалуйста. Вряд ли ты прямо сейчас понесешься все менять и радоваться миру, но подумай хотя бы о том, чтобы снова стать собой. Ты полноценен один и прекрасен такой, какой есть, – тебе не нужны доказательства в виде чужой любви. А еще просто иногда случается, что человек – не твой. Мимо проходящий. Выпивший с тобой кофе в самый чудесный рассвет, но не захотевший растянуть это на всю жизнь. Так бывает. Потому что впереди – другие рассветы, может, их и проводить нужно по-разному? С другими людьми, с самим собой, с кем-то, кто решит остаться.
– Давай уже книгу пиши! – отмахнулся Тёмыч, но Эля точно знала, что он ее услышал.
– Я… придумала о чем, если честно. – Она не стала уточнять, что придумала прямо в этот момент. Пока мысль должна зазвенеть в голове, отозваться в каждой клеточке тела, а потом уже стать хотя бы осмысленной идеей. Но почему-то Эле казалось, что в этот раз все случится и книге – болезненной и откровенной – непременно быть. – А тебе, Белка, стоит отгоревать. По неидеальной – читай: нормальной – себе, по свадьбе, по новой запретной любви. Дай себе возможность быть разбитой – проживи все это. И прими – ты живая, ты меняешься и познаешь новое. Себя в том числе. И вот оттуда уже что-то решай. Нет никаких правильных решений, есть те, что лучше для тебя. Потому что дальше – только тебе и жить с их последствиями.
– И поговори потом с Мишей и с голосом за стеной. С каждым из них. Неважно, что ты решишь, Белка. – Тёмыч будто доставал слова из собственного опыта, точно зная, как ощущается каждое из них. – Не оставляй нигде недосказанности. Всем будет легче. Поверь, сжечь пути возвращения в то, что отжило, – это подарок самой себе.
– Но сначала – слезы, обнимашки в кровати, еда какая-нибудь. Не ругай себя, а обними и дай себе встать на ноги. Мы прикроем легенду о болезни, не переживай.
– А почему мы раньше не вели себя как семья? – уточнила Белка, раскладывая бутерброды на тарелки. Голос слегка дрожал от слез, но сейчас как раз наступало время шуток для заземления.
