Металлические нотки в голосе Борисовского обрадовали и вместе с тем обеспокоили Слуцкого. Перед ним стоял настоящий ратник, живой, непоколебимый Гектор, который никогда не отступит перед опасностью. Ему, вероятно, понравились планы Абрамчика и Рогули, о которых Слуцкий рассказывал здесь и во время поездки в Гродно. Эти опустившиеся соратники Пикулича в подметки не годятся Борисовскому! И теперь, проявив такие ценные качества, он угрожает уходом!..
— Прошу вас, спадар Борисовский, не обижаться на капитана. Берите руль нашей гарнизонной службы в свои руки и правьте, как сочтете нужным. Пошли скорее в лагерь.
Борисовский и Слуцкий забраковали место, выбранное для лагеря Черным Фомкой. Через полчаса Слуцкий приказал перебираться в глубокую лощину, вокруг которой высились густые ели. К этому времени уже стемнело. В животе Суконки все ревело от голода. Посланные Слуцким на поле Тропашка и Тхорик притащили пуда два картошки. Капитан и Суконка посменно рыла колодец, чтобы добраться до воды. Борисовский пошел посмотреть, что делается вокруг.
Возвращаясь в лагерь, он завернул к суковатой рябине…
«Голодный и коня с копытами сожрет». Русакович-Борисовский вспомнил эту пословицу, глядя на Филистовича-Слуцкого и его «войско», которое стучало ложками и ковырялось в ведре с картофельным супом. Если бы они знали, что это за бывший офицер СД сидит с ними рядом, они, наверное, окочурились бы со страху. Могло быть и наоборот: выждав удобный момент, набросились бы на него, как волчья стая, и разорвали на куски. Так они когда-то поступали во время блокады с ранеными партизанами, прикрывавшими отход своих товарищей. Так они думают расправиться с Орлюком.
Как они ненавистны ему, эти пять бывших полицаев, один из которых заброшен сюда иностранным самолетом!
Можно было бы продлить игру в жизнь и смерть, передав полковнику Каленику, чтобы он предупредил Орлюка и его колхозников и запретил на время охоту возле Волчьей гряды. Можно было бы съездить с Филистовичем и в Вильнюс, и еще куда-нибудь.
Но у Русаковича было уже достаточно материалов, чтобы припереть Филистовича к стене и заставить его признаться не только в том, что он послан сюда Абрамчиком и Рогулей…
У Русаковича были доказательства, что за спиной так называемой Рады бэнээр стояли более крупные «спадары». Абрамчики, рогули, как и разные там островские, ермаченки, — обыкновенные холуи, которым заморский хозяин вне себя от злости за особое вознаграждение приказал пробраться в соседний дом и чинить там вред, как можно больше вреда. Конечно, это была бессмысленная затея, дикость, в которую трудно поверить здравомыслящему человеку, как когда-то не верилось, что сумасшедший немецкий ефрейтор может дорваться до власти, чтобы убивать миллионы людей, жечь взрослых вместе с детьми в печах Освенцима, на страшных кострах Тростенца, превращать в ужасные кладбища цветущие города и села.
Вместе с чумной гитлеровской ордой на Белоруссию ринулись и гестаповские выкормыши: акинчицы, островские, козловские, рогули. Вместе с гитлеровцами они сожгли и разграбили Белорусский государственный университет, Академию наук, Театр оперы и балета, десятки институтов, сотни и тысячи белорусских средних и начальных школ. Они загоняли сотни тысяч людей за колючую проволоку концентрационных лагерей, хватали и вывозили на каторжную работу в Германию юношей и девушек, гонялись с кровожадными овчарками за детьми и стариками…
Русакович хорошо знал их, этих «белорусских деятелей», которые еще в 1918 году писали письмо кайзеру Вильгельму с просьбой ускорить присылку прусских солдат, ибо «Белоруссия — это лес, лен, мед, воск…» Немного позже все та же продажная Рада активно помогала Пилсудскому расстреливать дукорских партизан, жечь и уничтожать белорусские деревни, чтобы снова надеть на шею народа ярмо капиталистического угнетения…
В годы Великой Отечественной войны националисты прославляли и расхваливали в своих газетах гитлеровских «спадаров», «ратников» и «новый европейский порядок».
В великой борьбе выстояла и победила непоколебимая воля народа. «Деятели», которых не успели покарать за измену народные мстители, похватали свои заграничные чемоданы и бросились наутек. Русакович, пристроившийся в форме офицера СД к некогда воинственному, а теперь ошалевшему от страха «союзу», победно посмеивался в душе над этими «завоевателями».
Неужели не изучают истории, забывают о многих красноречивых фактах из недавнего прошлого разные «спадары», именующие себя «истинными белорусами»? Филистович однажды признался Русаковичу, что Абрамчик и Рогуля посоветовали ему вербовать в «войско» в первую очередь тех, кто скрывается от советской власти, — бывших полицаев, немецких старост, грабителей, воров.
Русакович смотрел теперь на «войско» у ведра с варевом и думал о том, как оно встретит завтрашнюю операцию. Суконка, конечно, втянет голову в плечи и попробует скрыться в чаще. Все остальные схватятся за оружие, которое каждый даже во время сна держит при себе.