Шинель входила в повседневный комплект зимней одежды. В осенние холода и зимой она согревала своим грубым сукном. Шинель не боялась ни холода, ни дождя, ни грязи, но было у нее одно уязвимое место – хлястик. На первом курсе, в начале зимы, у Коли пропал с шинели хлястик. Кому он был нужен – уже не узнаешь. Хлястики снимали, чтоб начищать сапоги. Привязывали слева –справа шнурки и использовали как бархотку. Грубые ворсинки как раз тому способствовали: хромовые сапоги блестели, как глянцевые. Тогда злоумышленника не нашли. Но шинель без хлястика уже не шинель, а нарушение формы одежды. Коля переживал страшно, убеждал ребят вернуть пропажу. Без хлястика на шинели в увольнение не отпустят, а могут еще и наряд вне очереди влепить. В общем, Коля, пока рядом с раздевалкой никого не было, снял хлястик с чужой шинели и прицепил его на свою. Через день хлястиков не было уже на половине шинелей курса. Через два дня, снимая шинель, ребята отцепляли от нее хлястик и клали его себе в сумку, а надевая шинель, прицепляли его обратно. История с хлястиками продолжалась до перехода на летнюю форму одежды. Когда наступила весна и начальник курса стал проверять содержимое тумбочек, у каждого в ящике обнаружилось по два-три запасных хлястика.
Вот тогда и вспомнили бывшие суворовцы свои истории с обрезанием шинелей и стояние «на ковре». С хохотом они рассказывали курсантам про клеши, про ботинки, пуговицы, про любимых преподавателей, девчонок, в которых влюблялись на совместных балах, про своих офицеров – воспитателей.
–И мы перекраивали брюки и шинели! – подхватили Борщевский и Зубок.
– А ведь я полюбил Шопена и Рахманинова после того, как нам их играл майор Зайцев! – в глазах Гены появилась влага. – Когда слышу фортепианные концерты по радио, вспоминаю его в полевой форме за роялем, и суворовское, и нашу ленинскую комнату…
– И Бунина, и Соловьева…Мы с ними мужчинами становились. Любили нас, как отцы. И заботились, и воспитывали. И прощали нам все шалости мальчишеские. Все фронтовики были, герои, к нам посылали только лучших! – вздохнул Володя. – Только сейчас это понимаем.
– И у нас были герои! Но некоторые с чудинкой, – оживился Тадеуш. – Серега, помнишь Наше Счастье?
Тадик и Олег расcмеялись.
– Был у нас офицер – воспитатель, мы его называли Наше Счастье. Спокойный, уравновешенный. В его дежурство всегда все было тихо, на занятиях по самоподготовке мы книжки читали, Петька Орлов рисовал всем. А другой воспитатель – Чапа – три шкуры драл с нас. Это сейчас мы рады, что дисциплину привил и воспитал в нас ответственность. А тогда!.. Как – то в холод мы всем взводом решили отлынить от зарядки. Он узнал и на следующий день поднял нас на час раньше. У него маленький горбатый «Запорожец» был. Чапа заставил нас час бежать, а сам ехал рядом на своем горбатом и заставлял через каждые пять секунд речевку кричать: «Наш майор нас обижает, / Много бегать заставляет! / Спать отныне меньше будем / И науку не забудем!» Больше мы ни разу не проспали на зарядку. На всю жизнь отучил.
– И правильно сделал! – поддержал идею воспитателя Гена. – Нечего себя разнеживать.
– Так никто и не в претензии! А помнишь, Тадик, как ребята его машину спрятали? – Олег повернулся к курсантам. – Достал он наших своей дотошностью. Однажды Чапа подошел к стоянке, а машины его нет! Он на КПП к дежурному: «Куда машину переставили?» Тот ответил, что никто не проезжал через КПП, и машину он не видел. Майор долго бегал. Потом нашел машинку в кустах. Парни ее на руках тихонько перенесли за газон в заросли акации! Ее и не видно было за зеленью.
Курсант первокурсник всегда занят и чем -то "озадачен". Он всем нужен. Его вечно куда-то посылают: то в наряд, то на овощную базу, где возвышаются пирамиды из картофеля, который нужно раскидать в назначенные бункеры складских помещений, то поутру вместе с однокашниками чистить картошку. А потом в половине девятого строем все обязаны шагать на занятия. А до этого – переодеться, умыться-побриться и вызубрить ответы на вопросы, которые на уроке тебе будут задавать непонятливые преподаватели. Надо еще решать, писать, тестироваться, отрабатывать нормативы. Надо – иначе никаких увольнений в город.
Ребята с крепкой психикой, здоровые физически, верящие в Армию, как в свой дом, постепенно втягивались в напряженный ритм учебы и физической подготовки, которой в этом в военном учебном заведении уделялось самое пристальное внимание. Курсантская жизнь налаживалась, как у Тургенева: "Но ко всему привыкает человек, и Герасим привык наконец к городскому житью". Уже можно было приглядываться и к другим сторонам армейской жизни, особенно в увольнении…
