Лицо доктора расплывалось. Володя видел только не то абсолютно белые, не то седые короткие волосы врача, красное лицо без ресниц и бровей. Он поднял голову, бело-красные шары поплыли перед глазами. Он упал на подушку, закрыл глаза и отвернулся к стене.
– Что вы натворили? – спросил утром на осмотре доктор. – Тучи над вами нависли.
Володя не совсем его понимал и говорить не мог.
–Мы шинели обрезали, – шепотом покаялся Гена.
– Ого! – от удивления врач поднял брови.
Генка не понял, с неодобрением или с восхищением врач вздохнул:
– Орлы!.. Начальник шумел очень.
После обеда он снова зашел осмотреть суворовцев. Володя спал и не слышал его прихода, не чувствовал, как тот слушал пульс, легкие, сердцебиение, не чувствовал уколов и капельниц.
– А друг твой совсем раскис. Кто ж мороженое ест на улице в феврале?
–Сладкого хотелось очень, – Гена печально посмотрел на Володю.
– Как дети. Купили б ирисок, – пробубнил врач и нахмурился. Конечно, они еще дети, конечно, сейчас помогли бы мамины руки и губы. Но эти дети носили погоны.
– Как там…тучи? Сильно сгустились? – Генка от волнения за Володю и за их судьбу кусал губы.
– Думаю, жертвы будут! – уверенно произнес майор. – Вас кто-то сдал. Может, и не сразу бы еще заметили.
Володя трое суток спал. Просыпался он ненадолго, пил из чайничка – поилки и снова проваливался в липкий жаркий сон. Когда очнулся, Генка сидел рядом с его кроватью на табурете и шептал, постоянно наклоняясь вперед, словно читая молитву. Видимо, долго уже что-то рассказывал.
– …пятерых отчислили из училища! Васю, Саню, Борю, Славу из нашей роты и Вадика из четвертой. Вадика Хренова назвали зачинщиком и подстрекателем…Володю Надрина разжаловали из вице- сержантов. Вовка, если б мы с тобой мороженого не натрескались в мороз, и нас бы вытурили!
Володя слабо кивнул, подтвердил закрытием глаз с тем, что согласен, и снова улетел в синюю трубу. Ему снились бесконечные марш – броски, и он все куда-то бежал.
Комроты Григорий Михайлович Бунин, справедливый, несгибаемый и непреклонный, всегда бежал на марш –бросках рядом с мальчишками, подбадривал, а порой и забирал у двоих-троих выбившихся из сил автоматы и скатки.
– Вперед! Вперед! Вперед! – слышал Володя рядом с ухом крик Бунина. – Не давать себе слабины! Не жалеть себя!
– Падаю, – хрипел Володька. Он чувствовал, что сейчас упадет в траву – и будь что будет. Подленькое желание упасть лицом вниз, почувствовать прохладу утренней влажной травы, умыться ею, снять жар с лица, со всего тела.
– Не смей! Терпеть боль! Вперед!..
И Володя бежал, бежал. Но ноги словно проваливались по колено в липкой жиже, бег становился вязким, ноги пробуксовывали, он чувствовал, что не бежит, ноги переставляются, но он не двигается с места.
– Вперед! – слышал он снова крик комроты. – Не давать себе слабины!
И он бежал и бежал.
Просыпался мокрый. Поворачивался на бок, на сухое место, переворачивал одеяло сухим участком и снова проваливался. И снова бежал, «форсировал» зимнее озеро при полной экипировке: в одежде, сапогах, со скаткой, автоматом и ремнем с повисшими на нем штык-ножом, подсумком с магазинами и саперной лопаткой. От берега до берега – метров триста.
Он задыхался. Шинель давила на плечи, на спину, сковывала все тело, как доспехи рыцаря.
Не открывая глаз, чувствовал, что снова мокрый.
И снова он бежит. Нет, плывет, уже летом на том же озере. Тем, кто умеет плавать, разрешено переплывать в два приема. Вода после жары освежает.
Это он в бреду откинул одеяло. Влажное тело обдувает ветерок из форточки.
Снова он бежит. Марш-бросок на пятнадцать километров «с полной выкладкой» в противогазах.
– Бегом! Кто стоит? Последнюю половину марш – броска разрешаю бежать без противогазов!
А когда снова проснулся, ужас словно связал колени. Его могли с позором выгнать! Мама бы плакала. Папка не простил бы. Володя мечтал быть суворовцем с детства, сколько помнил себя. Он столько всего уже преодолел за эти годы! Превозмогал боль, усталость, страх, препятствия! Старался быть лучшим в учебе и спорте! И вдруг оказаться выставленным с позором?
