Он вспоминал, как они с семьей приехали в маленький уральский особенный городок, которого даже на карте не было. Родителей направили туда на строительство «промышленных объектов». Эти слова с расстановкой, медленно и важно проговаривал отец. Володя там пошел в первый класс. Жили они с родителями, братом и сестрой в двухэтажном одноподъездном доме, таком же, как и соседние – одно – и двухподъездные, который почему-то заново красили каждое лето в один и тот же цвет- темно – зеленый. Каждый дом неизменно был своего цвета: желтым, коричневым, зеленым, бежевым, розовым, красным. Было удобно, не называя адреса, говорить новым друзьям: «Заходи за мной гулять. Я живу в зеленом доме». И в каждом доме все было одинаковое: деревянный пол подъезда, деревянные округлые, обступленные ступени, деревянные резные перила, одинаковые, с коваными углами, сундуки для картошки и кастрюлек с соленьями возле квартир. Сундуки не запирали – не было не чистых на руку соседей и их гостей. Из подъездов были проложены деревянные настилы (асфальты во дворах появились гораздо позже). Под мостками были маленькие канавки, по которым стекала с крыш дождевая вода. Воспоминание о свете и цвете дерева – янтарного, солнечного, – ослепил Володю. Он зажмурился и отвернулся к белой стене. Но этот сон был ласковым, без бега, жара и удушья.
Летом, по утрам, соседка Лена Васильевна с горном выходила во двор и трубила побудку. Родители были на работе, а ребятня в белых майках и черных трусах высыпала на лужайку между домами, стуча жесткими сандалиями по деревянным мосткам. Раздавался грохот детских быстрых ног.
Лена Васильевна громко и резко отдавала приказы:
– Ноги на ширине плеч! Раз- два! Раз –два! Энергичнее, товарищи будущие защитники Советской Родины! Приседаем! Не жалеем себя! Не давайте себе слабинки! Сели – встали! Сели – встали!
Ребята относились серьезно к этим самодеятельным зарядкам Ленвасильны и к ней самой. Она приехала в город с семьей дочери, помогала, водилась с внуками, пока дочь с зятем поднимали молодой город. У себя на родине, в Волжском городе она долгое время была первым секретарем городской комсомольской организации. И ушла на пенсию комсомолкой и коммунистом. Но оптимизма и комсомольского задора ей хватило бы еще на два таких долгих срока. Всю энергию теперь она тратила на внуков и их друзей. Это значит, что на весь квартал, потому что дружили не только дворами, но и всем кварталом. Утром зарядка, помощь пожилым, которых было еще не очень много в строящемся молодом городке, потом покраска бордюров, разведение клумб, посадка кустов и деревьев во время многочисленных праздников и субботников; зимой – строила с ними горки, снежные городки с елкой во дворе, организовывала родителей на обустройство катка, ставила с подростками сказки для малышей, хоровод водила вокруг елки. У нее работали не только ребята, но и все отцы. «Ни одной недели без добрых дел!» – таков был девиз Ленвасильны. Высокая, плотная, крупная, без возраста, она судила встречи по футболу, волейболу, пионерболу, сама могла показать прекрасную подачу и громко смеялась:
– Учитесь, пока живая! – несмотря на мужскую крепкую фигуру, у нее были прекрасные серые глаза с точечками, рассыпанными по серому полю, и забавные, словно никогда не чесанные кудряшки, готовые всегда куда-то бежать.
От высокой температуры у Володи и светлые кудри Ленвасильны, и яркое февральское солнце расплывались огромными солнечными кругами на стенах, в мозгу, на лице преданно сидевшего у кровати Генки, готового в любую минуту что-то подать Володе или ответить на его вопрос. Он не мог оставить друга, которому в сто раз хуже, чем ему.
– Ты бы прилег, – заглядывала в палату медсестра.
Генка согласно кивал и оставался сидеть рядом с кроватью Володи.
– Ну, ты как, брат? – спрашивал он каждый раз, когда тот просыпался.
– Хорошо, – неизменно отвечал Володя и снова проваливался в затяжные жаркие сны.
В начале марта Володю выписали. Как сильно потерпевшие от болезни, они с Геной отделались выговором и воспитательной беседой о недопустимости порчи государственного имущества. Последовало почти чистосердечное раскаяние и почти искреннее заверение в том, что впредь никогда, ни за что, ничего…И почти такое же искреннее прощение и вера в то, что мальчишки впредь никогда и ничего. Володю с Геной не отчислили. Это было первое осознанное Володино счастье.
