Прощальные гудки теплохода уже едва слышатся, а крики гусей все сильнее. Стая эта летела непривычно низко и, должно быть, сразу за Поярковом опустилась на черно-жирные по весне поля.
Вечером пристанские рабочие с семьями собрались в столовой. Ломились от закусок столы, женщины пили красное, мужчины — спирт. От него быстро тяжелели ноги, но голова долго оставалась «при себе». У Сергея было такое ощущение, будто попал он на большой праздник или на свадьбу. Сейчас обязательно запоют песню…
Скоро и правда завели радиолу, народ пошел танцевать. Сергей увидел Дину. Она кружилась с Черемизиным. Поглядев на Сергея, улыбнулась, что-то сказала Павлу Ивановичу, Черемизин показал ей большой палец и вдруг, на середине танца, подошел к Горобцу, вытащил его, не церемонясь, из-за стола:
— Гуляй, именинник! Такие девчата по тебе сохнут, а ты… — Не договорив, махнул рукой.
Позже к Сергею с Диной подошел раскрасневшийся Копишев.
Всунув им рюмки, пока они переглядывались, ничего не понимая, Копишев заорал весело:
— Горько! Горько!
Со смехом пристанские подхватили крик и окружили «молодых». Дина смутилась, юркнула под чью-то руку. Сергея держали цепко, по-мужски. Попробовал он было ускользнуть, да куда там — напрасно. Выпил рюмку, ему дали вторую — за невесту. Выпил и эту, не зная, обижаться ему или посмеяться вместе со всеми. От него наконец отстали, как будто ничего не было, тогда он нашел в раздевалке шинель, оделся и ушел.
Было около десяти вечера. Одиноко светил фонарь над пристанскими воротами, гляделись в Амур с высоты звезды. Тихо. Мороза нет. Слышно, как на деревне скулят собаки. Кажется, эта тишина и покой над землей вечны, кажется, все в мире — так же, как вчера и несколько дней назад… В глубине пристани, над эстакадой, горят прожекторы. Аликова смена выгружает уголь. Завтра с новым теплоходом уголь пойдет вниз, на теплостанции Комсомольска.
Сергей глубоко вздохнул, прислушался. Ему почудился неясный свист. Он оглянулся — никого. Поднял голову — утки. Крыльями они рассекали воздух, и этот звук доносился на землю.
Алик снимал комнату в доме Реснянского. Просторный пятистенок с садом стоял в устье Завитой речки, при ее впадении в Амур. Сад был молодой, и хлопот с ним хватало хозяину круглый год. Дмитрий Алексеевич, посмеиваясь над собой, рассказывал, как долго ходил он Фомой-неверующим: нешто уродятся в Пояркове яблоки или груши?! По первозимку же закаленеют саженцы! Да нашлись строптивцы на деревне: привезли из краевого питомника саженцы, а через пяток лет сады зацвели. Тогда и западские переселенцы ахнули, но уж они ли садов не видели.
— Сомневаться не в чем, — снисходительно пояснял старик, — на Полуденном острове виноград-дичок стеной стоит, кисел, правда, а все ж виноград. Нешто ему тепла меньше яблони надо? Антоновке и штрифелю без ухода не выжить — это да! Наш мороз ее не берет, зато вьюга, паршивка, донимает: как закуролесит, как завинтит ветки, только сучья трещат. Недосмотришь, не откинешь снег — так на корню и задушит…
В усадьбе полно черемухи. По весне дом утопает в белых кострах цветостава. Быстро набиравшая рост, черемуха загораживала окна, непролазной чащей укрывала молодой сад от ветров и сбегала по небольшому угору к быстрым водам Завитинки.
За полночь приходя с вечерней смены, Алик распахивал окно. Упругие пахучие ветки раскачивались в комнате, будто росли на подоконнике. Алик оставался в майке. Сунув за спину подушку, приваливался к спинке высокой деревянной кровати. Ночная прохлада обволакивала усталое тело, но спать не хотелось.
Сигаретный дым перьями тянулся через окно в ночь, которая будто опрокинулась над округой и смешала привычные глазу краски. Амур угадывался через ветви по расплывчатой ряби на черных волнах. От лунного света листья под окном казались коричневатыми, а гроздья цветов фиолетовыми. Если бы не ни с чем не сравнимый черемуховый запах, особенно сильный в ночи и под утро, черемуху можно было принять за сирень.
Алик подвигал этюдник. Положив на влажную бумагу несколько щедрых мазков акварели, он убеждался, что старания его тщетны, а краски безнадежно грязны. Луна у него светила прожектором, мягкие полутона не давались. И горько думалось: никогда не сумеет он передать красками этот покой и гармонию ночи — ее цветов, лунного света и того таинственного подсвечивания, что таится за каждой гроздью черемухи, неуловимым бликом лежит на каждом лепестке.
Синько не выдерживал, вскакивал, и кисть катилась по столу, по газете, оставляя малиновые пятна.
— К черту! Бездарь! Тупица! — орал он на себя и, побушевав так, ставил на этюдник новый лист.
— Нет, — погодя успокаивал он себя, — мне нужны железные нервы, больше ничего.
Вспоминал майора. Единственный человек, у которого, по Аликовым представлениям, нервы железные.
— Что бы вы сказали, майор? Как передать эту картину, чтобы, кроме красок и света, можно было услышать черемушный запах? Его не убивает даже табак!
И сам отвечал, иронизируя:
— Верно, мой молодой друг, надо работать. До пятисот набросков в день! Но сколько же можно, черт подери?!
