Дина неловко повернулась и выронила свою ветку. На зеркале воды трудно было разобрать, которая ветка настоящая, а которая — отражение. Солнце просвечивало кусты, и едва уловимые блики на воде придавали отражению живой вид. Опомнившись, Дина наклонилась за веткой и… зачерпнула воды. Она так долго смеялась над собой, что как будто от звонкого смеха, а не от движения ее руки поплыли круги по тихому сонному заливу…
К пристани они вернулись с вязанкой черемухи. Дина попросила:
— Алик, отнеси черемуху Сергею. Только не говори от кого, ладно?!
— Ладно, отнесу, — ответил он со вздохом, которого она не могла не заметить. — Мне-то можно кисточку или Сережкиного разрешения ждать?
— Можно. Вот эту!
И она подала ему ту увядшую ветвь, которую сорвала в саду старика Реснянского.
…В речное училище Горобца привела… матросская форма. В пятнадцать лет не слишком разбираются, какая разница между моряком и речником, если у того и другого одинаковая форменка с голубым воротником и широкий ремень с якорем на бляхе. Матросы носили еще и бескозырку с лентами, зато речники — мичманку. От этого их форма выглядела ничуть не хуже, даже романтичнее: мальчики в черных фуражках с белыми кантами были похожи на офицеров. Окончив курс, они получали по военкоматскому ведомству лейтенантское звание, а по речному — направление «в гражданку».
На вступительных экзаменах Сергей срезался. Но какой настоящий мореход возвращается в гавань, не достигнув желанного берега? Сергей забрал документы, а домой отправил телеграмму: «Все в порядке, пишите на главпочтамт».
Работал он в порту. На элеваторном участке пыль от зерна пробивалась через спецовку, через марлевую повязку на лице, разъедала потное тело. Ко всему тут было жарко, как в парной. Семь часов каким-то чудом выдерживали одни женщины. Сергей перетягивал и клепал транспортерные ленты, ремонтировал подъемники — терпел этот ад ради общежития, ради крыши над головой.
По осени он написал заявление:
«Поступаю в училище второй раз. Год, который я потерял как курсант, не прошел впустую. В порту я видел тяжелую работу и плохую механизацию. Думаю, что, окончив училище, смогу помочь людям…»
Приемная комиссия снисходительно посмеялась над заявлением. Но доцент Викулов запомнил его фамилию. Горобцу и его сокурснику Голубеву он доверил ключи от техкабинетов.
Друзья не раз открывали «новый свет» и изобретали колесо. Это была тренировка мозга. Дипломы Горобец и Голубев защитили самостоятельным изобретением. Сконструированный ими ограничитель грузоподъемности кранов пустили в производство. Таков был итог юности и первый шаг в самостоятельную жизнь.
Через несколько дней после открытия навигации Сергей зашел к Черемизину. Без Павла Ивановича в его кабинете свободно умещались человек пять-шесть. Они бы рядили свои дела и не смущались ни теснотой кабинета, ни его тонкими стенами и ненадежными окнами. Сухие одинарные рамы и стекла начинали дребезжать, стоило здесь, появиться Черемизину и сказать два-три словечка полным голосом. Когда он садился на высокий табурет, загораживал спиной окно да еще раздвигал по столу широкие, как лопатки, локти, кабинет словно сжимался, в нем становилось трепетно-боязно, неуютно, точно в карточном домике.
Черемизин, угрюмый, сидел над графиком движения теплоходов. Кивком указав Горобцу на скамейку, Павел Иванович широким, с пятак, ногтем подчеркнул нижнюю графу.
— Знаешь, жарко придется тебе в мае. Выпадают белые дни, — он отвернул воротник тенниски, будто самому ему стало жарко. — Да не унывай! Старайся на погрузке не срезаться.
— А что не срезаться, когда сам график под корень режет! С «Мечниковым» мы же хорошо выскочили!
Черемизин поглядел с осуждением.
— Тогда у тебя все на мази было, — сказал он, — а теперь ремонты пойдут, аварии. Ты у меня комбат — думай, как выкручиваться будешь. Перепиши-ка график, внизу вон твои теплоходы отмечены…
Горобцу понравилось такое обращение — комбат. Он улыбнулся и подсунул Черемизину бумажку, полагая, что момент самый подходящий.
— Что за кляуза? — Прочитал, нахмурился, но улыбки все-таки не сдержал. — Думаешь, я после каждого «Мечникова» буду твоей бригаде благодарности выписывать?!
— Не после каждого, — согласился Сергей, — но за того можно. Если бы не раскайлили тогда «шапку», «Мечников» не ушел бы так скоро.
— У меня на навигацию орденов немного. Премии только в ноябре, по общим показателям.
Но авторучку Черемизин достал и, похмыкивая, длинно расписался.
— Учти, авансом.
