Тяжело вздохнув, он встал с кровати и пошел умываться. Душевые выглядели на редкость непривлекательно, вода в умывальниках была холодна как лед – печи в марте 1918 года не разжигали до полудня, – и с усиливающейся мрачностью он вернулся, дрожа и наполовину высохший, в спальню. Какой-то безумец открыл одно из высоких готических окон, и по комнате пронесся холодный порыв ветра. Раздался хор протестующих голосов, и окно было закрыто. Скучая, Питер оделся и, выйдя из общежития в начале восьмого, пересек двор, чтобы «отчитаться». Несколько учеников, нагруженных книгами, бросились мимо него, отчаянно пытаясь избежать внимания со стороны префекта, «отмечающего опоздания». Классный руководитель кивнул Питеру, и тот, повернувшись на каблуках, направился к себе в студию. Гравий потемнел от дождя, небо угрожало чудовищными, грубо обтесанными облаками. Повсюду расстилался тонкий влажный туман.
Ручка двери его студии была холодна. Он вошел, пнул дверь ногой и упал в мягкое кресло, оглядывая крошечную комнату. Тут было довольно уютно, и он потратил на это немало усилий, но сегодня утром это не доставило ему никакого удовольствия.
Из-за черноты ковра – всплеск эстетизма, о котором он давно сожалел, так как его приходилось долго чистить щеткой, – его студия получила название «угольный подвал», стены же в ней были голубовато-серыми. На них висели четыре большие репродукции Медичи – подарок его бабушки, выбранный им самим. Боттичелли «Марс и Венера» – из-за нее у него возникли некоторые сложности с домовладельцем, который считал неприличной наготу, будь то из Национальной галереи или «Ла Ви Паризьен»[119], – «Беатриче» д’Эсте, «Философ» Рембрандта и «Герцогиня Миланская» Гольбейна. Они ему нравились и потому, что были очень красивы, и потому, что обладали особым шармом, которого не хватало картинкам Харрисона Фишера[120] и Рийе, висевшим у его друзей. Занавески, подушки на подоконнике и скатерть были голубыми; вся комната приятно благоухала вчерашним вечерним кофе.
Питер, однако, откинувшись на спинку стула, мрачно уставился на серый корпус напротив, где располагались классные комнаты. Стояло субботнее утро, а в субботу пополудни намечался парад, так как это было самое продолжительное свободное время на неделе. Он с грустью вспоминал свой первый семестр летом 1914 года, когда прекрасное время в субботу пополудни было посвящено общению: заваривался чай, и съедалось большое количество эклеров, и теперь, когда он достиг того возраста, когда можно было учиться и наслаждаться этими вещами, все они были вычеркнуты и с двух до шести ему приходилось командовать группой угрюмых шестерок, ведя их по мокрым холмам в какой-нибудь бесполезной «схеме атаки».
Он точно знал, что произойдет. Они должны выстроиться в одном из дворов и пройти проверку – это означало полчаса работы с вонючим чистолем и алюминиевым порошком, чистку формы и снаряжения. Затем они поднимутся на холмы и при сильном ветре станут стоять смирно, слушая объяснения командира, как они будут работать во второй половине дня. Всем сержантам выдадут карты, с помощью которых можно будет следовать этим объяснениям; они вечно топорщились из-за неправильного складывания и хлопали на ветру.
Никогда не считалось достаточным, чтобы одна сторона просто пришла и атаковала другую. Необходимо было разработать огромную кампанию, в которой противники составляли крошечную часть. Отряд «А» будет передовым охранением части армии, которая высадится в Литтлхэмптоне и пойдет в наступление на Хастинг, намереваясь по пути захватить важные мосты на местной реке; отряд «Б» с белыми повязками на шляпах будет силой, призванной удерживать уступы холмов над санаторием, взаимодействуя с гипотетическими дивизиями на обоих флангах, пока из Арундела не прибудет другая дивизия. Трещотки будут изображать пулеметы, и эта игра и притворство будут продолжаться три часа, с крайним неудобством для обеих сторон, пока не зазвучат свистки и горны и корпус снова не выстроится для разбора дневной работы. Им скажут, что после окончания парада все винтовки должны быть протерты промасленной тряпкой, прежде чем их вернут в оружейную, и что вся форма должна быть возвращена в шкафчики до шести часов. Затем они разойдутся, голодные, в плохом настроении, и у них будет всего двадцать минут, чтобы переодеться для посещения часовни.
Питер ненавидел корпус, и тем более теперь, когда ему приходилось все принимать всерьез. Ему было семнадцать с половиной. В следующем году, если война продолжится, а все указывало на это, ему тоже придется воевать. Война стала ужасно близкой. Он многое узнал о том, каково там, от своего брата, но Ральф смотрел на все так отвлеченно, с этаким невозмутимым цинизмом. Питер льстил себе мыслью, что он гораздо более чувствителен и обладает более ярким темпераментом. Он был уверен, что не выдержит всего этого. Ральф несколько месяцев назад получил медаль «За боевые заслуги».
