– А моя мама заставляет меня носить старую одежду, – посетовал Беллинджер, – потому что она считает, что в военное время хорошо одеваться – дурной тон.
– Все довольно глупо относятся к войне. – Трэверс любил отвлеченные темы. – Они не понимают, что это естественная функция развития. Это фундаментальный принцип, согласно которому общество может оставаться нормальным только в том случае, если его регулярно уничтожают.
«Мальчик-газетчик» подошел к столу. Каждый день в обязанности одного из младших учеников входило забирать корреспонденцию из сторожки привратника, как только заканчивались первые занятия, и приносить ее в столовую. Он должен был в первую очередь идти к тем, кто застолбил эту возможность на «газетном аукционе», но на практике он подходил сперва к главному столу, где сидели префекты с главой факультета. Когда те делали свой выбор, он подходил к «обеденному столу» и распространял то, что осталось, по своему усмотрению.
– «Таймс», пожалуйста, – сказал Питер через плечо.
– Мне жаль, Одли, закончилась.
– Ладно, тогда «Морнинг пост». Спасибо.
Он разложил газету на столе и пробежал глазами колонки. Они были полны обычных военных новостей (Питер смутно задавался вопросом, о чем вообще писали газеты в мирное время). Слухи о подготовке к крупному наступлению немцев, политические разногласия в палате представителей, страницы о незначительных сражениях на Востоке. Он сложил газету и передал Беллинджеру.
Утро было пасмурное. Даже для пасхального семестра 1918 года. Закончив завтрак, Питер полчаса сидел в своей студии и чистил форму. Потом, в часовне, он долго еще чувствовал запах чистящего средства на ногтях. Затем ему предстояло просидеть сдвоенный урок европейской истории. Он вошел в школу в глубокой депрессии.
«Историки» теперь все учились у Бойла. До начала войны он был директором процветающей подготовительной школы на восточном побережье и жил вполне достойно, добиваясь расположения уважаемых родителей и нанимая большой штат компетентных преподавателей. В течение двух лет он упрямо держался, чувствуя, что если уйдет, то сдастся врагу-варвару, но тучи сгущались, и вот однажды ночью бомба упала на спортивный зал, разбив все стекла в здании. Тогда он понял, что должен сдаться. «Святой Пендредс» был реквизирован для размещения гарнизонного персонала, и мистер Бойл занялся поиском другой работы. Директор Селчерча вынужден был выбирать между мистером Бойлом и какой-то учительницей и выбрал мистера Бойла, чем навечно себя опорочил. Менее чем через год интеллектуальная Мекка старшего состава «историков» пала. Уважаемая школа превратилась в прибежище для тех, кто считает, что работа, которую они проделали, чтобы пройти аттестацию, освобождает их от каких-либо дальнейших усилий, во всяком случае, пока они служат в Селчерче. Нет, они над Бойлом не издевались – это было бы ниже достоинства шестиклассника, – они просто просиживали все его часы в полной апатии. Его предшественником был молодой человек, только из Кембриджа. Молодой преподаватель сделал свои уроки истории чрезвычайно увлекательными. С ним ученики проводили дебаты, читали друг другу статьи и обсуждали текущую политику, но теперь университетских стипендий не стало, дым сражений во Франции застилал все, кроме ближайшего будущего, и ни у кого не было особого стремления или интереса работать. У мистера Бойла уж точно не было, и юность, далекая от того, чтобы быть временем горячих исканий и необузданных, великолепно тщеславных идеалов, столь любимых второсортными поэтами, по сути, стала временем томления и покоя. Каждый урок Бойл диктовал из большой записной книжки в кожаном переплете конспект, который записывало большинство учащихся. Каждую неделю он задавал эссе, которое писали несколько человек. Каждый месяц он выдавал список книг для внеклассного изучения, которые никто не читал. Он просил немного и довольствовался гораздо меньшим, но уровень подготовки старших учащихся – специалистов по истории часто казался неудовлетворительным даже самому мистеру Бойлу.
Он вошел в классную комнату, с достоинством улыбаясь всем присутствующим, положил свою записную книжку на одну сторону высокого дубового стола, свою академическую шапку – на другую и сел, разгладив мантию.
– Доброе утро, джентльмены, – начал он в своей привычной манере. – Чем мы займемся нынче утром? Европейской историей, не так ли, Трэверс? Спасибо. Ах да, ну, я не думаю, что мы можем сделать что-то лучше, чем продолжить наши заметки. А теперь позвольте мне посмотреть, где мы остановились. Альберони? Да, я вижу, у меня тут отмечено. Последнее, что я вам продиктовал, было: «Готова уступить Сардинию, чтобы обеспечить наследование герцогства Парма ее племяннику», не так ли? Что ж, тогда озаглавьте: «Третья коалиция Альберони».
В течение двух часов он диктовал эссе о дипломатии XVII века.
