Питер свел конспектирование к абсолютно неосознанному действию. Теперь он мог сидеть, обученный долгой практикой, с совершенно пустой головой или думать о другом, в то время как его ручка усердно и весьма точно записывала целые страницы. Иногда его выводило из задумчивости какое-нибудь имя собственное, и он зависал над ним, но часто, просматривая свои заметки, Питер находил в них имена, которые вообще не мог припомнить. Он сидел и писал: «…пригласил „претендента“ в Испанию и договорился с Герцем о северном союзе со Швецией и Россией для поддержки притязаний Стюартов, в то же время он вступил в переписку с Полиньяком и герцогиней Мэйнской, чтобы свергнуть регентство. Смерть Карла XII, однако…»
Заметки мистера Бойла не проясняли никаких сложных проблем и не отделяли важные факты истории от обыденности. Они просто излагали вещи в прямом пересказе Лоджа. В течение двух уроков Питер неуклонно конспектировал их.
Наконец часы пробили, и мистер Бойл встал, закрыл блокнот и взял свою академическую шапочку.
– Думаю, на сегодня достаточно. Помните, что я хочу получить эссе на тему «Свобода цивилизованного государства» к вечеру понедельника, на этот раз, пожалуйста, в обязательном порядке. Я попрошу вас прочитать о Екатерине Великой к следующему вторнику, если вам интересно – я рекомендую Леки. Спасибо, доброго вам дня.
Уставшие, они вышли на перерыв. В военное время была внедрена мания эффективных строевых тренировок, которые эффективно занимали весь перерыв: за десять минут нужно было переодеться и двадцать минут тренироваться. Питер поспешил в раздевалку и стал переодеваться. Он вдруг вспомнил, что накануне порвал шнурок на спортивной обуви. Ему удалось взять шнурок взаймы, а затем он сообразил, что забыл купить новую фуражку для парада, как ему было велено в прошлый раз. Сегодня утром, казалось, вся вселенная на него ополчилась.
– Упустишь минуту – потеряешь час, – вздохнул Беллинджер. – Ба, какого дьявола ему-то надо…
Питер огляделся и увидел в дверях дородную фигуру привратника.
– Телеграмма для мистера Одли, сэр.
– Э, чего?
Питер разорвал оранжевый конверт и поспешно достал телеграмму. Было уже не до эффективности.
«Ральф в отпуске, – прочитал он, – возвращайся домой, он тебя встретит в 4:52 в Балфри».
Ральф как-то высказал замечательную мысль, что жизнь следует разделить на водонепроницаемые отсеки и что ни одна часть, будь то друзья или образ жизни, не должна посягать на другую. Питер лежал и сравнивал прошедший день с перспективами раннего утра.
Как только он получил телеграмму, он переобулся в ботинки и велел привратнику позвонить и вызвать такси. После лихорадочных поисков главы факультета, бессвязных, но убедительных для того объяснений и поспешного разговора с сестрой-хозяйкой по поводу его сумки, ему удалось уйти вовремя, чтобы успеть на поезд в 11:12 до Виктории. Там он наскоро, но превосходно перекусил в «Гросвеноре», помчался на Паддингтон и заскочил в вагон как раз в тот момент, когда поезд тронулся.
Теперь у него было два часа свободного времени до Балфри. Он лег на спину и достал сигарету из коробки, которую купил после ланча. Очень довольный, он наблюдал, как телеграфные провода поднимаются, опускаются и пересекаются друг с другом, миля за милей.
В суете кое-как упакованных пижам, движущихся поездов и потерянных билетов у него не было времени подумать о причинах, эту суету породивших. Теперь в пустом вагоне первого класса, вооружившись журналами и сигаретами, он начал стряхивать с себя ощущение тюрьмы. Питер взглянул на часы. В то самое время, когда он трясся по сельской местности мимо небольших железнодорожных станций, Беллинджер, Битон, Гарт и все остальные, с чьей жизнью его собственная, казалось, была так неразрывно связана в то утро, маршировали по холмам. В Селчерче было очень холодно, размышлял он, и морской туман лежал по долинам. Ему было тепло от тесной атмосферы купе и стакана портвейна, который он выпил после ланча, и от глубокого внутреннего удовлетворения.
Миля за милей по аллее телеграфных столбов. Снаружи погода прояснялась, и выглянуло яркое прохладное солнце. Он наблюдал за проносящимися мимо полями, и вскоре за окном замелькали достопримечательности, ставшие знакомыми после многократных возвращений домой: внушительная фабрика по производству запатентованных лекарств, аккуратные грядки большого рыночного огорода, фермерский дом елизаветинской эпохи.
