Однако не во всём уменьшении численности населения виновата злосчастная лихорадка. Около десяти тысяч человек считаются пропавшими без вести – такая цифра набежала за последние четыре года, то есть, грубо говоря, каждый год бесследно пропадает по две тысячи пятьсот душ. И хотя исчезновения будто бы прекратились прошлой осенью, если продолжить этот счёт, тогда получается, что нам нужно меньше полувека, чтобы Замок полностью опустел. Однако не все пострадавшие нововеры испарялись бесследно: те, кто в отчаянном порыве не сбежал в заражённые земли, был изгнан (около одной тысячи душ) или казнён (около пятисот душ). Добровольно беглых нововеров считают дошедшими до края, но мне думается, что уж лучше быть беглым и отчаянным, нежели оседлым и затравленным. Я бы сбежал, да вот только дед болен на ноги, а отец стоит на своём – из Замка уходить даже не думает, потому как доверяет пророчеству нашей матери, сказанному ему более двух десятилетий назад. Вот и торчим здесь все, боясь друг за друга и особенно за Полелю, которую если не нужно оберегать от лихорадки, тогда необходимо ограждать от назойливых женихов, липнущих на её ослепительную красоту, словно пчёлы на мёд. Честно сказать, Полеля выросла в столь редкую красавицу с такой роскошной косой, что даже я осознаю, что своей внешностью она теперь краше даже прекрасной Ванды, хотя, если кто больше падок на светловолосую красоту, тогда с Отрадой во всём Замке точно никто не сравнится. И надо же было случиться, что две самые красивые девушки во всём поселении – темноволосая Полеля и светловолосая Отрада – подруги не разлей вода. Теперь, где бы они ни появлялись, у одиноких мужчин горят глаза. Опасный дуэт для места, в котором незамужние девушки на вес золота. Бессон говорит, будто согласно переписи, теперь на одну невесту приходится по пять с половиной женихов. Вот и думай, как оградить самого дорогого тебе человека от участи несчастного брака. С Отрадой то попроще – она определилась с избранником, пусть её отец о том пока не знает и может не одобрить её выбор, но всё равно младшая Вяземская уже уверена в том, чьей ей быть и кто будет её, а зная её характер и характер её жениха, сомнений в их союзе не возникает. С Полелей получается сложнее. Женихов – дюжина телег, но ни один кандидат ей не интересен. Впрочем, меня такой расклад только радует – сестре лишь восемнадцать лет, куда ей спешить? И если уж совсем откровенно: я счастлив, что она воротит нос особенно от тех женихов, которые считаются самыми завидными. Что поделаешь, княжеский сын, единственный наследник Замка, с ума сходит от Полели. Но каким бы Онагост ни был славным парнем, всё же мне не хочется видеть его своим зятем. Свободолюбивая Полеля и вдруг – повязанная неравным браком и тяжеловесной ответственностью княгиня – тьфу ты! Успокаивает только знание того, что Мстислав Земский скорее руку себе отрубит, нежели позволит своему сыну жениться на девушке из низшего сословия. Родитель-тиран – лучшее предохранение от счастливого союза своего ребёнка с любимым им человеком. Мне ли не знать… В любом случае, я не сомневаюсь в Полеле: если она когда-то и определится с кандидатом в свои женихи, это точно будет кто-то стоящий и её хрупкой руки, и её доброго сердца. Так что славному Онагосту здесь ничего не светит, как бы ярко ни сияли его позолоченные доспехи.
Заходя во двор деда Бессона, я привычно перебиваю скрип снега под ногами скрипом кособокой калитки. До рассвета ещё далеко, а в окне светлицы горит свет, какой обычно исходит от зажжённой свечи – чего это старик не спит в такой глубокий час? Не думал к нему заходить, но свет привлёк, так что ноги сами понесли к дедовской избе. Мы предлагали ему переехать к нам хотя бы на зиму, в конце концов, снегопады очень непредсказуемы, но дед в свои семьдесят пять сам машет лопатой и никак не собирается уступать позиции старости: говорит, что переедет к нам только если доживёт до ста лет.
Зайдя в сени, я сорговым веником обметаю от налипшего снега свои новые валенки из овечьей шерсти, и заодно прохожусь по краям своего тёплого плаща-накидки: снег в тёплой избе быстро обращается в воду, а у меня нет никакого желания наследить в убранной светлице деда.
Ещё до того, как я успеваю постучать, дверь светлицы отворяется.
– Ты чего входную дверь не запер? – сразу же интересуюсь я, едва ли не выговаривая. – И открываешь, не спросивши, кто пришёл.
– А кого мне бояться?
– Ты живёшь в городе, в котором люди пропадают, как роса в летнее утро.
– Ты прав, прав… Не ворчи, как старик. Я шаги твои узнал, вот и открыл. Давай, проходи.
Зайдя в смутно освещённую светлицу, я сразу же выхватил взглядом большую самодельную свечу из натурального пчелиного воска, стоящую на столе возле окна. Рядом на лавке сидел кот, а напротив него – сова.
– Ты чего не спишь? – уже подойдя к матёрому Дыму и погладив его за ухом, я поинтересовался, наблюдая за тем, как дед пересаживает птицу на стол.
