У нас в школе из наиболее успевающих комсомольцев и партийцев создали группу агитаторов-пропагандистов, в которую вошла и я. Этой группой руководил наш преподаватель истории и текущей политики Кожин.
Уроки его проходили живо, интересно, он умел захватить нас, заставить не формально готовиться к занятиям, «лишь бы ответить», а вникать в сущность вопроса, связывать все, что мы проходим на уроках, с действительностью, с нашей современностью, со всем тем, что окружало нас.
На занятиях по текущей политике Кожин особенно подробно рассказывал нам о положении дел в сельском хозяйстве и о тех больших задачах, которые стоят перед нами.
— Эти задачи решать нам, — очень твердо, убежденно говорил Кожин. — Механизатор — это культурная сила в деревне, самая крепкая, самая надежная.
Он любил напоминать о том, что Владимир Ильич Ленин рассматривал механизацию земледелия не только как средство повышения производительности труда, но и как основу социалистического преобразования сельского хозяйства.
— В деревнях еще крепка психология крестьянина-собственника, — говорил Кожин, — еще много невежества, косности, отсталости, — со всем этим вы, механизаторы, должны неустанно, настойчиво бороться. Вы должны быть идейно закаленными людьми, крепкими, сильными, уметь повести за собой других, а чтобы они пошли за вами, вы должны быть кристально честными, подлинными ленинцами и прекрасными специалистами, в совершенстве владеющими своей профессией. Вот тогда вы сможете стать вожаками колхозных масс. Техника, которая подвластна вам, изменит облик деревни, уклад и ритм ее жизни, приблизит к труду индустриального рабочего. Вы должны стать вожаками в борьбе за новую деревню, за социалистические отношения в ней…
Кожин говорил пламенно, увлекательно, его умные глаза внимательно смотрели на нас, и мы чувствовали — он верит в нас. И эта вера поднимала нас в своих собственных глазах, и нам страстно хотелось оправдать доверие этого человека.
На семинарах агитгруппы Кожин подробно рассказывал нам о районах и колхозах, где мы должны были вести агитационно-пропагандистскую работу, и мы поражались тому, как хорошо он знал их жизнь, хозяйство, экономику, их достижения и трудности.
В колхозы мы выезжали с большой охотой. Я бывала там и как лектор, и как участница художественной самодеятельности. Мы ставили пьесы, устраивали концерты.
Вместе с нами от райкома комсомола и областного совета Осоавиахима часто выезжал и Киселев. Он возил с собой противогазы и знакомил с ними сельскую молодежь, проверял подготовку к сдаче норм на значок ГТО и ГСО и ворошиловского стрелка, помогал в организации сельских тиров.
В середине декабря небольшая группа наших учащихся поехала в дальнюю деревню Ухоловского района. Мы должны были показать пьесу, дать большой концерт, прочесть несколько лекций, а Киселев — проверить работу Осоавиахима. Колхоз был расположен далеко от железной дороги, и нам предоставили двое саней, запряженных отличными конями. Александр сел в первые сани, туда же с девчонками усадил и меня. Он правил лошадьми. Как только мы выехали в поле, наш возница встал в санях, натянул вожжи, ухарски гикнул на лошадей, и те помчались по снежной дороге. Из-под копыт летят комья снега, ветер бьет нам в лицо, Саша оглядывается на нас и весело смеется, лицо его по-мальчишески озорно и счастливо. Он порывисто наклоняется ко мне, что-то говорит. Я не слышу его, но душа радостно замирает, и я знаю, знаю, что он говорит. Саша выпрямляется и широко замахивается концами вожжей на лошадей, те несутся вскачь, мы летим вперед, навстречу синеющему угрюмому лесу. Нам всем весело, кто-то запевает удалую песню, и мы дружно подхватываем ее.
В деревне нас разместили у колхозников в двух избах, в одну — парней, в другую — нас, девушек. Девчата быстро заснули, ко мне же сон не шел. Чувство огромной радости и любви переполняло мою душу. Подчиняясь неведомой силе, я потихоньку встала, оделась, накинула полушубок и выскользнула на улицу.
Деревня спала. Стояла мертвая тишина. Крепчал мороз. На черном небе ярко горели крупные звезды. Мне было приятно вдыхать крепкий морозный воздух, радостно смотреть на яркие звезды, подставлять лицо под холодный ветер.
Но что это? Хрустит снег. Слышны чьи-то шаги.
— Саша? — тихо спрашиваю я.
— Дашенька! — так же тихо откликается Александр. И вот он рядом со мной, крепко обнимает меня…
Ветер нагнал тучи. Началась метель. В избу, отведенную под клуб, набивалось народа до отказа. Мы два раза уже сыграли свою пьесу, дали два концерта, прочитали все наши лекции, а метель все шумела и шумела.
Одна из наших девушек сильно простудилась, у нее начался жар. Киселев сбегал в соседнюю деревню, привел фельдшера. Тот долго выслушивал больную, выписал лекарство, объяснил, как лечить, и обещал прийти на следующее утро.
Аптека находилась от деревни за восемь километров. Попросили на конюшне лошадь, чтобы съездить туда. Не дали. Мы побежали к председателю колхоза. Он внимательно выслушал нас. Долго молчал, ходил по избе.
— Метель. Дороги нет. Никто не поедет.
— Я поеду, — сказал Киселев.
