— Дураков много, — ответил председатель. — Лошадь губить не дам.
— Я дорогу знаю. Не раз бывал здесь, — сказал Саша.
— Не дам. Завтра посмотрим. Может, затихнет.
— А если больная умрет?
— Не умрет.
— Вы же не врач, — рассердился Киселев.
— Лошадь губить не дам. И лекарство не получишь, и себя с лошадью сгубишь. Не мути мне душу. Не дам.
К вечеру больной стало хуже. Хозяйка заботливо поила ее малиновым отваром, грудь и спину намазала свиным салом, укутала шерстяными платками, но это все, видимо, мало помогало. Я не отходила от нее.
Прибежала с улицы одна из наших девушек и шепнула мне, что Киселев пошел в аптеку.
— Ушел? — охнула я. — Давно?
— С час, поди, как ушел.
Я надела полушубок и выбежала на улицу.
Неистовствовала метель. Ветер крутил снег, ревел, рвал все на своем пути. В двух шагах невозможно было ничего разглядеть. Крутящийся снег больно бил в лицо, слепил глаза. Трудно было устоять на ногах. Долго стояла я на улице, в избу вернулась озябшая, напуганная. Больная металась в жару, звала мать.
Медленно проходили часы. К нам в избу то и дело забегали наши парни, спрашивали, не пришел ли Киселев. Саши не было.
Прошел час, другой. 10 часов вечера. Саши нет. Пришли наши парни, они решили идти искать Киселева. Я пошла с ними. Двое из местных жителей взялись повести нашу группу.
Вышли за околицу. Темень страшная. Снег слепит глаза. Дороги нет. Все замело снегом. Сплошные сугробы. Мы пошли цепочкой.
— Ки-се-лев! Ки-се-лев!
Ветер рвал слова, бросал их клочьями далеко в буран, и на все поле неслось:
— И-е-о!
И вдруг мы услышали далекое, глухое: а-а-а-а!
— Слышите?! — закричал Архип. — Это он, Саша!
— Са-ша-а-а! — заорал он изо всех своих могучих сил, и теперь мы явственно услышали ответ:
— Иду-у-у! У-у-у!
Мы остановились, сбились в кучу и дружно кричали:
— Са-а-ша! Са-а-ша!
Он вынырнул из пурги сгорбленный, весь занесенный снегом, еле держащийся на ногах от усталости. Ребята подхватили его, и мы повернули к деревне.
Саша перемерз, его уложили на печи, а я всю ночь пробыла около больной, каждые три часа давала ей лекарство. Через несколько дней ей стало легче.
С Александром у нас произошло серьезное объяснение. Он сделал мне предложение. Я дала согласие стать его женой.
Пурга улеглась, и мы вернулись в город.
Я особо увлекалась ремонтным делом и тракторным. По обоим этим предметам всегда имела оценку «отлично». Каждую свободную минуту проводила я в мастерской, и всегда рядом со мной был Саша.
Катя осуждала меня.
— Не дело затеяла. Тебе солидный муж нужен, куда тебе такого молодого! Ему всего-то девятнадцать!
Заканчивалась учеба в школе. Саша поехал к себе домой. Родители согласия на брак не дали.
— Молод еще, — сказал отец. — Запрещаю.
Александр рассорился с родителями и крайне расстроенный вернулся в Сапожок.
— Я не могу это скрыть от тебя, — говорил Саша, — есть девушки, которые не хотят против воли родителей входить в их дом.
— Я люблю тебя, — отвечала я. — Но мне тяжело ссорить тебя с родителями. Мы не будем жить у них. Мы попросим, чтобы нас послали работать в одну МТС, будем жить самостоятельно, а ты еще раз съезди к родителям, постарайся их уговорить.
На этом и решили.
Начались экзамены. Я вся ушла в учебу и только ночью, засыпая, мечтала о том, как счастливо заживем мы с ним в каком-то новом и, вероятно, чудесном месте. Скоро нас должны были распределять на работу.
Саша поехал домой. Его не было три дня. Он вернулся нервным, похудевшим. Мы шли по весенним, радостным улицам Сапожка, а Саша говорил упавшим, горестным голосом:
— Они написали письмо моей сестре на Дальний Восток. Муж ее работает там. И оттуда к нам в школу, оказывается, уже пришел запрос, так что меня пошлют работать на Дальний Восток. Родители наотрез отказались дать согласие на наш брак.
— Но почему же? — воскликнула я. — Они даже не видели меня.
— И не хотят видеть. Понимаешь — не хотят!
Саша замолчал, и я почувствовала, что он подчинился родителям.
В душе моей поднялась целая буря. Я сильно полюбила Сашу и готова была идти за ним хоть на край света. Но тут же поднималось другое чувство — чувство оскорбленной гордости, обиды и унижения. Они не хотят меня, а я насильно, против их воли войду к ним в семью.
Мое молчание Саша воспринял по-своему. Упавшим голосом он сказал:
— Вот видишь, и ты согласна со мной. Я все передумал. Куда я тебя повезу на Дальний Восток? Что нас там ожидает? Моя сестра тебя не примет. Она держит сторону родителей. И будешь ты всеми отторгнутая, как прокаженная!
Я посмотрела на Александра. Лицо его, похудевшее, осунувшееся, выражало страдание, на глазах были слезы.
Боль сжала мне сердце. «Обнять его, — лихорадочно думала я, — приласкать и сказать, что я никуда его не отпущу, никуда! Поедем вместе, куда угодно, но только вместе, вместе!» Но какая-то сила сковала меня, и я не могла произнести ни слова.
Меня направили работать в нашу Рыбновскую МТС, Сашу — на Дальний Восток.
Я уезжала первой, и Саша провожал меня. На него страшно было смотреть. Лицо почернело, глаза ввалились.
— Пиши, — попросила я его. — Адрес знаешь.
