Мы с Михаилом вернулись домой очень поздно. А дома разыгралась трагедия. Мать с Нюрой отказались эвакуироваться. Мать сказала:
— Куда мы уедем? Кто нас кормить будет? Здесь хоть картошки целый подвал, хозяйство свое, а там как я проживу?
Спорили мы долго, но уговорить их не смогли. Михаил должен был сопровождать трактора в Мордовию, и мы решили, что я с Люсей поеду с ним.
Продолжали разбирать и растаскивать машины. И вот все закончено. Мы собрались в мастерской. Пришли Евтеев, Метелкин, Харитонов.
Сидели на верстаках, станках, ящиках, перебрасывались незначительными фразами, но за этими будничными ничего не выражающими словами скрывались наши тяжелые переживания.
Василий Петрович хрипло сказал:
— Вот что, ребята… За мастерскую надо браться.
Мы встрепенулись.
— Ничего не поделаешь, — еще тише сказал Евтеев. — Нельзя же ремонтные мастерские врагу оставить.
У окна сидел Харитонов. Лицо его черным стало. Не вставая, он ударил молотком по стеклу окна. Оно разлетелось вдребезги. Этот удар прозвучал как сигнал. Мы начали разорять свою мастерскую. Когда все закончили — разошлись по домам. Через сутки трактора должны были двинуться в путь.
Вечером Люсе стало плохо. Температура была высокой — 39,5. Позвали фельдшера. Тот сказал, что очень рискованно в таком тяжелом состоянии везти ребенка. Михаил нервничал. Ходил по комнатам, молчал. Наконец сказал:
— Ясно, со мной ты ехать не можешь. Но и в МТС тебя оставлять нельзя. Враг может прорваться с тыла. Надо тебе переехать к моим родным, в Козловку.
Я понимала, какая опасность грозила мне, если бы враг пришел сюда: муж — член партии, ответственный работник, я сама комсомолка.
Дали знать брату Михаила и договорились, что он заедет за мной и Люсенькой. Михаил приготовил немного зерна, муки, картошки, гречихи — и все это я должна была везти с собой в Козловку.
Ночь мы не спали, все говорили, говорили с Михаилом, а с рассветом вышли во двор МТС провожать тракторную колонну.
Мы стояли и смотрели, как трактористы заводят машины, и у всех по щекам текли слезы. Мучительные слезы! От горя у нас разрывались сердца, но мы молчали.
Взревели машины и поползли друг за другом из ворот МТС. Мы шли рядом и старались улыбаться, кричали какие-то слова, но за рокотом машин их никто не слышал. Провожали долго, обратно шли тяжело, медленно.
МТС опустела. Мастерские стояли мертвыми — только на полу валялось разбитое стекло и высились остовы разобранных станков.
На следующее утром за мной приехал брат Михаила и отвез меня с Люсей в Козловку.
…Хмурое холодное утро. Вдалеке глухо бьют зенитки. Мария Андреевна, мать Михаила, встала рано, затопила русскую печь, сварила жирные щи, напекла булок. С оборонных работ на сутки приехала ее дочь Поля, моя золовка. Она иззябла и устала. Оборонные работы были очень тяжелыми, но как я завидовала Поле! Когда она уходила, я долго смотрела ей вслед.
Жить вдали от дома мне было тяжело. Но домашние невзгоды не трогали моего сердца. Терзали и мучили другие мысли, другие тревоги. И это понимал Иван Степанович — мой свекор.
Подсядет ко мне, по голове погладит, на Люсеньку посмотрит и скажет ласково:
— А ты не горюй, не печалься, вражью силу одолеем, Михаил вернется, и снова хорошо заживете.
От Михаила пришло письмо. Трактора благополучно дошли до Кольчуковской МТС. А Михаил там призван в армию и ушел на фронт. Я сильно переживала, что Михаил ушел на фронт не из дома, что не собрала его, не проводила, не сказала тех слов, которые должна была сказать…
И опять хмурое утро. Серый рассвет тускло смотрит в окно. Все спят. Я кормлю Люсю. Вдруг что-то ухнуло вдалеке. Еще раз. Еще. Я положила Люсю на кровать, прильнула лицом к стеклу. Улица пустынна. Деревня спала. А глухие удары ухали и ухали. Проснулся свекор, сказал:
— Канонада. Видать, враг не далек.
На улице появился народ. Вышла и я с Иваном Степановичем. Все смотрели в ту сторону, откуда слышна была канонада. Она усиливалась. Появились в небе самолеты. Мы уже хорошо отличали немецкие от своих. Летели тяжелые немецкие бомбардировщики. Все бросились по домам.
Днем прошел слух: враг ворвался в город Михайлов. От Козловки по прямой до Михайлова было всего километров 40. На другой день слух подтвердился: 23 ноября гитлеровцы заняли этот город.
Марья Андреевна плакала, не находила себе места, боялась за Полю, не отрезал ли немец всех работающих на оборонительных сооружениях. Волновались все жители Козловки — ведь почти у каждого кто-нибудь из родных работал там. Но тревога была напрасной, к вечеру они пришли.
Лицо у Поли обветренное, красное. Она похудела. Одежда грязная, облепленная глиной, рукавицы и сапоги мокрые. Но настроение у нее было воинственное и бодрое. Она принесла много новостей.
Иван Степанович спросил дочь:
— Как вообще положение-то, придет фашист сюда или нет?
— Не придет, не пустят, — уверенно сказала Поля. — Мы солдат наших видим, знаешь, какие они? Злые к врагу, на все готовые. В газетах правду пишут — положение тяжелое. А Москву не отдадим, и Рязани и Тулы им все равно не видать.
