Поля поела и тут же заснула, укутавшись двумя стегаными одеялами. Промерзла на работе. Рано утром, во всем чистом и теплом, с полным мешком еды, она ушла на работу. Мы все вышли ее проводить. Улицы Козловки были полны народа, — тут и провожающие и те, кто уходил на сооружение оборонительных рубежей.
С 27 ноября в Рязани введено осадное положение.
Вечером вся Козловка погружалась в кромешную тьму. Затемнение соблюдалось очень строго.
И днем и ночью грохотала канонада, иной раз так ударяло, что дрожали кровати. Казалось, что бой идет совсем рядом, здесь, за огородами.
Марья Андреевна просыпалась теперь очень рано. Начну я Люсю кормить, она шепчет:
— Пока мы спали, немцы деревню не заняли?
— Нет, не заняли.
— А почем ты знаешь?
— Услыхали бы.
— А ты как покормишь, выйди на улицу, посмотри-ка, послушай.
Когда Люся засыпала, я накидывала на плечи полушубок и выходила на улицу. Темно, тихо, но то у одной избы, то у другой промелькнет тень, — люди выходили, как и я, посмотреть, послушать — не приближается ли враг.
В ноябре у нас в области были оккупированы города и села Михайловского, Горловского, Скопинского, Чапаевского, Чернавского, Пронского и Захаровского районов. Фронт приближался к южным границам нашего Рыбновского района.
Мы сидели дома, и я читала газету вслух: «Наша область стала бойцом, защищающим родную столицу, родную страну… Настало время, когда наши вооруженные люди должны на деле показать свое умение истреблять немецко-фашистскую нечисть, свое умение драться не на жизнь, а на смерть с заклятым врагом. Мы должны защищать наши города и села так же стойко, мужественно, как защищаются москвичи, как ленинградцы».
Спазмы сжали горло. Я положила газету на стол и ушла к себе в боковушку. Прижалась лбом к холодному стеклу — по сердцу били слова: настало время! настало время! А ты беспомощна! Сиди и жди, жди… В тридцать раз лучше быть убитой на фронте, чем вот так сидеть и ждать врага, и когда он придет, отдаться на его милость. Что же делать? Куда пойдешь с полугодовалым ребенком?
В боковушку вошел Иван Степанович. Погладил ласково по голове:
— Коли фашисты придут, я к партизанам подамся, мы тут со стариками кое с кем говорили. А ты не печалься — нам помогать будешь. Кого надо спрячешь, чего надо сообщишь, хлеб для нас испечешь. Не всем же из пушки стрелять, кому-то надо и в тылу действовать. А я слово даю — поговорю о тебе.
Я прижалась к старику и заплакала.
От Михаила пришло письмо. Всего три размашистые строчки: «Дорогие! И днем и ночью ведем непрерывные бои. Даша, береги Люсю. Ваш Михаил». И все.
Марья Андреевна насупилась, ни с Иваном Степановичем, ни со мной не разговаривала, но и не ругалась.
В областной газете опубликовано воззвание:
«Ко всем трудящимся города Рязани.
Дорогие товарищи!
Грабительская армия немецких захватчиков, не считаясь с огромными потерями в технике и живой силе, продолжает рваться к нашей славной столице — Москве.
На подступах к Москве день и ночь в ожесточенных сражениях доблестные войска Красной Армии с беспримерной храбростью наносят сокрушительные удары фашистским ордам.
Враг, перед которым крепко заперты двери в Москву, пытается обойти ее.
Над нашим родным городом нависла непосредственная угроза нападения немецко-фашистских захватчиков…
Вступайте в отряды народного ополчения, отряды истребителей танков!
Беритесь за оружие, товарищи!
Будьте готовы к тому, чтобы с оружием в руках уметь оборонять каждую улицу нашего города, каждый переулок каждый дом»…
Вечером к Ивану Степановичу зашли посидеть двое стариков соседей. Говорили о войне. Ни о чем другом тогда не говорили.
— Ежели придет фашист, землю опять помещики заберут, — говорил тощий, сухой старик Василий, — точно возьмут. Налетят, как саранча, помещики и их сыночки.
— Заберут землю, как пить дать, — подтвердил другой гость, дед Егор.
— Я хорошо помню, — говорил Василий, — в Срезневе владел землей помещик Энгельмейер, сдается мне, что немец он, так этот сразу примчится. Суровым был. Опять зуботычины пойдут.
— Пойдут, — подтвердил дед Егор. — Я помню, в Пощупове по Оке все заливные луга монастырю принадлежали, а крестьянин что имел? Боровые луга, болота, называли они «Ульевая» за семнадцать километров от села. Вот как тогда жили.
— В Чуриловке был немецкий коннозаводчик Рупперти, — вспомнил Иван Степанович, — там окрест лучшие земли ему принадлежали.
— Точно, ему, — подтвердил дед Егор. — Этот сразу прибежит.
— А князь Кропоткин? — напомнил Василий. — Тот пятнадцать тысяч десятин леса имел. В Кузьминском его хорошо помнят. Прижимистый. Народ уж больно плохо там жил. Малоземелье душило. Сохой пахали. Помню я, поди, это было в двенадцатом годе, два кулака заимели по плугу и сенокосилке, так все Кузьминское сбежалось на плуги-то посмотреть!
Мне было дико слушать эти разговоры, я не могла даже представить себе, что земля будет принадлежать какому-то одному человеку! Вдруг пашня, которую я обрабатывала трактором, будет принадлежать не колхозу, а какому-то хозяину, какому-нибудь Рупперти. А он захочет — даст мне работу, не захочет — выгонит.
